Агентство «Томпсон и K°»

Верн Жюль

День 17 июня прошел при новом режиме. Впрочем, режим этот не казался особенно жестоким. Но полуголодный желудок влияет на душевное состояние, и недовольство продолжало расти между пассажирами.

Следующий день начался плачевно. Не разговаривали, избегали друг друга, вся жизнь сосредоточивалась в глазах, направленных на юг, где не виднелось, однако, никакой земли.

За завтраком съеден был последний кусок хлеба. Если к вечеру земля не покажется, то положение станет действительно очень опасным.

В течение этого дня подвернулось развлечение,

способное прервать общую тоску, и развлечение это, может быть несколько жестокое, устроил, как всегда, мистер Блокхед.

Несчастному бакалейщику положительно не везло. Когда последняя провизия уже была на исходе, он не мог даже воспользоваться ей. Необходимый для этого инструмент сломался в его руке или, вернее, во рту его.

Флюс, которым окончилась эта затея, не проходил у Блокхеда. Напротив, он увеличивался с каждым днем, пока не принял положительно феноменальных размеров.

Блокхед не выдержал страданий. Он отыскал Томпсона, и тоном, которому боль придавала раздражительность, потребовал у него помощи. Разве администратор не должен был иметь врача на пароходе?

Томпсон печально смотрел на нового врага своего покоя. И этот человек теперь против него! Какой еще удар готовит ему будущее?

Однако страдания Блокхеда были столь очевидны, что Томпсон по крайней мере захотел попытаться облегчить их. Ведь для того, чтобы вырвать зуб, нет надобности непременно быть доктором. Для этого дела годится всякий, умеющий владеть щипцами или даже, в случае надобности, клещами. А разве не имелась на пароходе целая категория людей, привычных к этим инструментам? И Томпсон по доброте душевной повел больного в помещение машинистов, ничего теперь не делавших.

Один из них, не колеблясь, тотчас же вызвался сделать операцию. Это был здоровенный парень, краснолицый, рыжеволосый, геркулесовой ширины в плечах. Не было сомнения, что у него хватит силы, чтобы освободить Блокхеда от больного зуба.

Но одно дело – гайка, другое – зуб. Импровизированный лекарь испытал это. Вооружившись громадными кузнечными клещами, он должен был дергать три раза среди оглушительного воя пациента, который сидел на палубе, на солнцепеке, и которого крепко держали два парня, потешавшиеся в душе.

Корчи и извивания несчастного бакалейщика при других обстоятельствах не преминули бы вызвать смех со стороны его немилосердных спутников. Так уж создан человек. Чувство смешного у него более острое, чем чувство жалости. Смех вырывается прежде, чем пробуждается сострадание. Но в данном случае мистер Блокхед мог быть потешным сколько угодно. Лишь несколько подавленных улыбок следовали за ним, когда, наконец избавившись от зуба, он побежал в каюту, держась за щеку обеими руками.

Несмотря на боль, его способность восхищаться всем необычайным не совсем пропала. Быть оперированным машинистом с помощью кузнечных клещей на пароходе с испортившейся машиной – это совсем не банальная вещь.

Теперь, когда приключение кончилось, мистер Блокхед совсем не сердился на лекаря, потому что чувствовал

себя героем. У него хватило даже мужества потребовать назад свой зуб. Позже он должен был служить вещественным воспоминанием его необыкновенного путешествия. Зуб этот, большой коренной, тотчас был ему передан, и Блокхед, посмотрев на него с волнением, бережно сунул его в карман.

– Он его сохранит как вещественное доказательство против вас, – мягко заметил Бекер Томпсону, сопровождавшему на корму своего пассажира.

Отныне Блокхед мог уже жевать. К несчастью, было слишком поздно: на «Симью» нечего было есть.

В конце этого памятного дня, обшарив самые скрытые углы, с трудом удалось отыскать кое-какие остатки провизии, крохи, благодаря которым пассажиры могли немного подкрепиться. Но это было в последний раз. Пароход был осмотрен сверху донизу, обыскан, очищен, и если бы земля не показалась в непродолжительном времени, то ничто не могло бы спасти от ужасов голода туристов и экипаж.

Какие взгляды устремляли они поэтому на горизонт!

Однако тщетно обозревали они его! Солнце, садясь 18-го числа, продолжало перерезывать правильную окружность, не прерываемую никаким твердым профилем.

Однако «Симью», вероятно, находился уже недалеко от островов Зеленого Мыса. Нельзя было допустить, чтобы капитан Пип ошибся. Дело, значит, шло лишь об опоздании.

Но судьба решила иначе. К довершению несчастья ветер к вечеру смягчился и не переставал ослабевать с каждым часом. Около полуночи водворился полный штиль. Пароход, не будучи более в состоянии управляться, мог достигнуть земли, только отдавшись относившему его течению.

В области пассатов перемены в направлении ветра довольно редки. Между тем, продвигаясь на юг, «Симью» заметно приближался к пункту, где бриз перестает быть таким постоянным. Правду говоря, немного недоставало до этого предела; но у островов Зеленого Мыса близость континента меняет режим пассатных ветров. Немного к юго-востоку от архипелага они окончательно прекращаются, хотя продолжают дуть на той же широте посреди океана. В этой области они дуют с известной регулярностью только с октября по май. В декабре и в январе – восточные ветры, жгучее дыхание которых сушит и пожирает. Июнь, июль и август – сезон дождей, а надо было считать счастьем, что «Симью» до сих пор сохранил свою палубу сухой.

При этой новой неприятности, которую судьба ему посылала, Томпсон готов был рвать на себе волосы. Что касается капитана Пипа, то больно хитер был бы тот, кто узнал бы его мнение. Слегка нахмурив брови, он дал Артемону понять, что огорчен встретившейся помехой.

Хотя и скрытое, беспокойство капитана тем не менее было действительное. Всю ночь он оставался на палубе. Каким образом мог бы он достичь земли, если б она показалась, на этом пароходе, который даже не управлялся более?

Однако проблема эта еще не навязывалась. Заря 19-го числа осветила лишь обширную морскую равнину без единого признака суши на горизонте.