Агент Низа

Вольский Марчин

Повесть, несмотря на несерьезную тональность и несколько абзацев «правоверного материализма», представляется мне закамуфлированным символом веры (или сигналом к его отысканию) и

шуточным теологическим трактатом… Возможно, автор местами перебарщивает, но зато ему удается затронуть еще одну дьявольскую струну. Ведь Сатана, как следует из многовековой традиции, есть существо в высшей степени эротизированное. Автор повествования — тоже. Несмотря на то, что книжка написана с так называемой «божеской» (всеохватывающей) позиции, фабула «Агента Низа», большинство шуток и метафор то и дело заворачивают пана Марчина в сторону халатика, коньячка, алькова и долгих, сладостных и грешных любовных сценок. Читателей, интересующихся иными аспектами жизни, это может утомлять, но именно такого рода направленности мы обязаны бравурной «солью» финала, в котором дьявольская разнузданность Меффа неожиданно сталкивается с ангельской бесполостью Аниты Гавранковой.

Помещая действие повести в разные части земного шара,

Вольский дает читателям упоительное ощущение всеобщности и универсальности. Хотя одновременно он близок польской традиции рисовать Дьявола существом хитрым, ловким, но неумным, вроде бы коварным, вероломным, но в то же время неизменно проигрывающим…

У нас Дьявол — фигура простодушная, порой воспринимаемая как национально или политически чуждая. Конечно, такое видение проблемы слишком уж беззаботно, беспечно, поскольку обходит стороной мрачные закоулки человеческой души и судьбы, но одновременно подчеркивает беспомощность Дьявола перед добродетелью нашей веры, надежды, любви, мужества, благоразумия, умеренности, солидарности — что, несмотря на дьявольское упрощение, все-таки не столь уж абсурдно.

Из статьи Мачея Паровского

«Обезьяна Господа Бога»

(Польский журнал «Фантастика», № 2, 1989)