Агент абвера
Шрифт:
— Вы неправильно поняли меня, господин Никулин, — попытался вывернуться Рудольф. — Я просто хотел высказать восхищение вашими способностями.
В душе Рудольф досадовал на Шиммеля. Тот, видимо, тоже хотел подцепить Никулина на крючок невинным с виду вопросом. И вот поставил его, Рудольфа, в неловкое положение. Не объяснять же Никулину, что Шиммель просто брал его «на пушку». Поэтому абверовец перевел разговор на другую тему и вскоре совсем закончил беседу.
На следующий день в Сиверский приехал Шиммель. Он потребовал подробного письменного доклада о выполнении задания за линией
Николай Константинович был уверен, что все необходимое для штаба им уже рассказано. Об этом, конечно, доложено по инстанциям. Теперь нужен анализ всего сказанного, поиски расхождений. Проверка продолжается. И он не ошибался. Записи Фиша, Шиммеля, Рудольфа абверовцы сопоставляли с наблюдениями разведки, показаниями пленных. Расхождений не обнаруживалось.
Генерал–фельдмаршал Кюхлер не был удовлетворен результатом проверки. Он требовал все новых и новых фактов и доказательств, перед тем как принять решение. Ведь в случае промаха он рисковал слишком многим.
Прошло еще несколько дней. Как–то вечером по обыкновению подвыпивший Спасов вернулся злой, чем–то расстроенный. Завалившись на свою койку, он долго молчал, временами тяжело вздыхая. Однако начать разговор не спешил. Не торопился с расспросами и Никулин. Он сидел, читал роман «Камо грядеши» и делал вид, что полностью захвачен чтением и не замечает окружающего. А сам ждал, когда Спасов заговорит. Надоест же ему молчать. Не вытерпит. Так и получилось. Резко поднявшись с койки, Спасов прошелся по комнате и со злостью сказал:
— Сволочи! Никогда на них не угодишь. Хоть из кожи лезь, все равно для них мы «русише швайне».
— Кого это ты благословляешь? — поинтересовался Николай Константинович с невинным видом.
— Фиша, кого еще! Да и вообще всех немцев.
— А–а…
— Чего заакал?
— Да так просто.
— Ничего–то ты еще не знаешь. Почитываешь книжечки, воздухом дышишь в садочке…
— Каждому свое.
И Николай Константинович снова углубился в чтение, не обращая внимания на Спасова. Тот походил немного по комнате и снова начал:
— Слушай, это между нами. Как другу скажу.
— Валяй. Покороче только.
Спасов сел на койку, помолчал, видимо собираясь с мыслями, и начал:
— Ты, Николай, не глупый человек. Должен меня понять. В жизни каждый делает ошибки и много ошибок. Но бывает среди них одна такая, что всю судьбу наизнанку вывернет. А захочешь потом дело поправить — не выйдет. Все катится в тартарары, и ты летишь куда–то в бездонную яму. Не знаешь только, когда о землю твердую трахнешься так, что сам в лепешку и дух паршивый из тебя вон.
Николай Константинович внимательно слушал пьяные разглагольствования Спасова, стараясь понять, куда тот клонит.
— Давай без философии, — предложил он.
— Какая там философия! — отмахнулся Спасов. — Не рассчитал я в сорок первом году, сделал свою главную ошибку в жизни. Думал, конец нам. Понимаешь? Все отступают, бегут, неразбериха вокруг. И я, конечно, бежал со всеми, только что «мамочка» не кричал. Тут немец и прихватил. Я растерялся, испугался — и лапы кверху.
Спасов замолчал, подошел к буфету, налил стакан самогону и выпил. Николай Константинович размышлял. Спасов пьян, наболтал лишнего, но если он говорил откровенно, то его стоит попытаться привлечь на свою сторону. Он близок к Фиту, много знает, многое может сделать. Ну а вдруг это очередной «спектакль», поставленный режиссером Шиммелем?
— Вот что, — сухо сказал Никулин, — ты лучше ложись и проспись. А то несешь такое, что и вообразить нельзя. Того и гляди, бузить здесь начнешь. Офицеры за стеной услышат, попадет тебе.
— Да не пьян я, — возражал Спасов. — Ни в одном глазу. Что я выпил? Чарку, Могу и больше выпить, а ума не потеряю.
Наконец Спасов уснул. Но Никулину было не до сна.
Николай Константинович не сомневался, что к Спасову его поселили не случайно. И вот теперь эта его исповедь. К чему бы он разоткровенничался? Разыгрывает дешевый провокационный трюк или действительно в смятение пришел? Обстановка на фронте изменилась. Немцы терпят поражение. А крысы, как известно, первыми бегут с тонущего корабля. На войне и типов, подобных Спасову, надо как–то использовать, чтобы вредить фашистам. Пусть искупают вину перед Родиной. Как же быть?
Если Спасов провоцирует, необходимо немедленно доложить Фишу — вот, мол, какой я хороший! Ведь в этом случае промолчать — значит навлечь на себя лишнее подозрение. Но если Спасов действительно думает так, как сказал? Фиш его немедленно уберет. Как же поступить?
Долго не спал в эту ночь Николай Константинович. До мелочей перебрал в памяти каждое событие, связанное со Спасовым, и пришел к выводу — не докладывать. Спросят — ответить, что к пьяной болтовне не прислушивался, книгу читал. А к Спасову тем временем присмотреться. Возможно, и высказал спьяну то, что накипело на сердце.
Рано утром Спасов разбудил Никулина.
— Ну, чего ты? — недовольно спросил Николай Константинович.
— Проснись, разговор есть.
— Отстань со своей болтовней, спать хочу.
Никулин повернулся лицом к стене, всем своим видом показывая, что не намерен вступать в разговоры. Но Спасов не успокаивался. Он схватил Николая Константиновича за плечи и повернул лицом к себе.
— Говорю, разговор есть!
— Чего пристал как банный лист?
— Ты вчерашний мой разговор выбрось из головы. Понял? Я и сам не помню, что спьяну молол. Когда выпью, всегда так.