Африка — земля парадоксов

Корочанцев Владимир Алексеевич

В Черной Африке на каждом шагу видишь женщину с ребенком за спиной, несущую на голове увесистую корзину с бананами или мотыжащую поле. С непривычки сразу роится уйма вопросов. Не приведет ли ношение за спиной к искривлению позвоночника или ног, травмированию шеи?

— Подобные опасения необоснованны, — сказал мне профессор Университета Абиджана Поль Ахоли. — Посадив малыша за спину, мать высвобождает свои руки, а он упивается близостью к матери. Уверенность, которую в него вселяет физический контакт с самым родным существом на Земле, делает его сон крепким и здоровым даже тогда, когда родительница при этом выполняет такую трудоемкую работу, как дробление зерна в тяжелой деревянной ступе. Пребывание за материнской спиной делает африканцев стройными,

а их походку горделивой: они ходят с высоко поднятой головой.

Я часто видел девочек, которые носили за спиной кукол, а также маленьких сестер и братьев, готовясь к своему неминуемому уделу.

Случалось, что мать Леона-Мари приходила в гости с ребенком за спиной к тете или свекрови и просила понянчить ее сына. Прежде чем передать его в другие руки, она баюкала чадо и пела песню, обращаясь к будущей няне, а сын внимал ей:

О кормилица, я тебя умоляю именем речных креветок, карпа в золе, горсти огурцов и измельченного в ступе арахиса, которых я сейчас готовлю, возьми моего ребенка в руки, и пусть он не плачет.

Когда мать отлучалась, оставляя сына с бабушкой или другой женщиной, она просила его не пугаться разлуки, которая будет короткой.

О беззубая старушка, возьми моего родного на время, пока я схожу к далекой речке Мимбале. В награду, милая беззубая старушка, принесу тебе белого сома, который украсит твой дом.

Но кормилица может помочь лишь на время успокоить расплакавшееся дитятко. Постоянно заботиться о нем должна мать, однако, бывает, и она устает. В такие минуты мать Леона-Мари мурлыкала любопытную колыбельную:

Я ласкаю тебя, я глажу тебя, мой малыш! Некоторые родятся сразу вдвоем, Некоторые втроем. Почему же только я родилась одинешенька? Сын, ты разрываешь мое сердце плачем. Я буду непрестанно околдовывать тебя Своим голосом, своею песней.

Если же у нее есть сестра, то она при ребенке заклинает ее любить племянника, как своего сына, и помогать выращивать его.

Африканка тоже устает от капризного плача детей, но она никогда не будет шуметь на разошедшегося младенца, потому что в ней есть все черты прирожденной воспитательницы. В колыбельной она приводит массу примеров из животного мира, пытаясь внушить ребенку отвращение к плачу. Суровыми запретами тут делу не поможешь. Ну а если ее доводы не убедят его, то она будет просто объясняться в своей любви к нему — и он обязательно поймет ее. Вот так и действовала эта простая женщина:

Мой маленький дружок ревет, как горилла среди леса. Во рту у него нет зубов, его ноги никогда не касаются земли, его руки — игрушки, хватающиеся за мои груди, чтобы щекотать сосок, переполненный белыми водами моего темного тела. О маленький плачущий мужчина! Девочки любят тебя, мальчики ревнуют тебя к ним. Мой король, у тебя нет соперников в битве за сердца дам твоего возраста. Так почему же плачешь ты? Неужели твой ротик

устал и не может поцеловать мою щеку, щеку юной девушки. Плачут лишь гориллы, красные муравьи, скорпионы и клопы. Ты же не плачь, не разрывай мое сердце.

Ну а если сын не слушает и ревет во все горло? Тогда она вновь и вновь жалуется ему, как трудно ей жить, сколько обязанностей у нее есть перед мужем и перед семьей.

Да, я счастливая супруга вождя, но тысяча рабов живут в моем лице. Не я ли ищу дрова в лесу? А кто ходит по воду, крошит огурцы, арахис, маниоку, кто готовит пищу? Я худею, сын мой, Потому что ты беспрерывно плачешь. Мой сон неглубок: едва ты потянешься к соску, — и я уже не сплю, я рядом с тобой. Засни же, сынок, обретем покой вдвоем, а я тебя приголублю.

В сыне или дочери необходимо с первых его минут на грешной Земле воспитывать любовь к природе — иначе будет поздно.

— Мелодия, исторгаемая со дна реки, в сущности, для нас не что иное, как журчание воды, обретающее ритм благодаря купающимся девушкам. В этом шуме прорезаются звуки тамтама. Клик куропатки напоминает о восходе солнца в концерте голосов природы — среди пения птиц, гомона животных, дыхания ветра, — говорит мне Леон-Мари Айисси.

Я проникаюсь его правдой, верю ему. Как-то в моем присутствии директор семинарии в Мва воскликнул: «Леон-Мари, твоя жизнь — поэма!» Где только он не работал! Был лесорубом, сборщиком латекса на каучуковых плантациях, электротехником, воспитателем, учителем, потом защитил докторскую по литературе в Яундском университете.

Мне повезло быть свидетелем многих жизненных ситуаций в незнакомых мне землях, вникнуть в некоторые стороны иной жизни. Я вспоминаю ночи в Бамако. Из соседнего дома часто доносились колыбельные на неведомом мне языке бамбара. Пела наша соседка Фатимата. Под ее приглушенные расстоянием колыбельные вместе с детворой быстро забывался сном и я, потому что пела Фатимата с неизъяснимой задушевностью, скрадывавшей непонятность малийской речи… Потом она сама растолковывала мне смысл своих песен.

Дети в Африке, надо признать, плачут редко, даже когда им от роду всего несколько недель. Дома ли, лежа на циновке или лопоча за спиной у матери, ребенок ведет себя спокойно. И если он рыдает навзрыд, то ему действительно плохо. В чем же здесь секрет? Разговаривая с Фатиматой и другими женщинами, кое-что смутно уловил и я. Напевая, мать вводит малютку в мир, который столь же прекрасен, сколь и труден, столь же откровенен своим разнообразием, сколь и вероломен непредвиденным буйством стихий и случая. Видимо, разгадка отчасти в том, что мать, поглощенная тьмой больших и малых забот — основное бремя полевого и домашнего труда падает на ее плечи, — в колыбельной внушает дитяти свою неизъяснимую любовь к жизни, сознание ее трудной красоты, тщетность плача и капризов, и он, еще не умея говорить, понимает ее.

Из глубины реки вырывается мелодия. Это гармония тамтамов, приветствующих тебя, мое дитя. На склоне холма тысяча нежных и скромных голосов куропаток прославляют тебя. Это заря жизни, не плачь больше, дорогой ребенок. Е, е, е, малыш, не плачь…

Эту песню я услышал в Яунде, будучи в гостях у коллеги Фабиена Эдоге. Мы беседовали за миской маниоковой каши и стаканом кисловатого пальмового вина, а его щупленькая, измотавшаяся за день жена Онорин ласково убаюкивала чадо колыбельной на языке бафия: