Афоризмы
Шрифт:
Политические вопросы, поелику они вписываются в раздел "Заметки и фрагменты", пока что имеют подразделы: "Власть" (и проч. состояния) и "Коллективизм-индивидуализм".
К последней альтернативе. 1. Что коллективному нужен индивидуум - это лежит на поверхности. В таком случае речь идет о различиях в использовании индивидуального. Что ликвидируется - так это эпоха гения. А точнее - гения культуры. Это вымирающая история со времен Возрождения. Как горы, где высочайшие пики приходятся иной раз на конец хребта: Кант, Гете...; истинный же апогей - Гегель, Фихте, создатели тотальных систем, конкурирующих с Богом.
Но
К коллективизму относится, например, хотя бы практика производства завышенных тиражей, ульштайнизация. У гениального тем самым как бы отнято его законное место. Способен ли я его вернуть?
2). Однако ожидать от массы нового достижения - возможно, не такая уж мистика. См. философия истории в "Войне и мире". Масса создает своих вождей. Статистически это можно обосновать понятием шанса, возможности. Определенные типы людей в определенных ситуациях имеют повышенные шансы, и так из возможных вождей образуется действительный.
Гений был бы "не в духе времени".
Архитектура. Репрезентативное воплощение воли, направленной в будущее.
– Плохая: воплощение воли, направленной в прошлое; хотя может быть и очень милой. Современное зодчество: современная воля, реализованная с учетом обстоятельств, вполне правильно определить как современный стиль. Воля к будущему, разумеется, не имеет иных средств выражения, кроме архитектурной мимики, то есть средства весьма ограниченного и такого, которое вечно переоценивают дилетанты.
Размышляя над профессиональной политикой (ремесленников и т. п.). Разумеется и мы, люди творческих профессий, абсолютно наивно требуем соблюдения наших сословных интересов, когда взыскуем от государства больше культуры. В точности как в утопии духовного государства. Тогда как же, черт возьми, должно все это выглядеть на самом деле?
Слава. По поводу замечаний обо мне О. Есть два принципиально различных вида знаменитых людей: 1) те, кого все знают и 2) те, кого все должны бы знать. Эти вторые приходят и исчезают вместе с культурой. (Вторые приходят и исчезают и сами по себе - см. примеры у Буркхарда: даже в эпоху Ренессанса были свои - и большие - дутые величины.)
Много бед от того, что люди пошли за развитием техники, делая вид, будто все умеют с ней управляться.
Слава. Есть два в корне различных вида знаменитостей: те, кого все знают, и те, кого все должны бы знать.
Слава одних вытекает из естественных склонностей, слава других - из требований культуры. И по сути это различие между пресловутостью и славой или, выражаясь менее старомодно, между дурной славой и славой просто.
Различие это следовало бы соблюдать, однако никто этого не делает, потому что пресловутые хотят поживиться славой, а прославленные совсем непрочь побыть и пресловутыми.
Одни - многопоминаемые; другие - многочтимые. И по сути это...
Сохранить же это...
То, что в наши дни эти вещи путают, что прославленные хотят быть пресловутыми, а пресловутые - прославлены, сопряжено с утратой понятия культуры. С этой же утратой сопряжено как поклонение мерзавцам, так и невероятные цифры тиражей и т. п.
При демократии прославленные хотели быть и пресловутыми, а пресловутые
Сейчас второе сохранилось, а прославленных просто не осталось.
Слава. Есть два в корне различных вида знаменитых людей: те, кого все знают, и те, кого все должны бы знать. Слава одних вытекает из естественных склонностей, слава других - из требований культуры. Одну славу разливают, как пиво в трактире, вторую выдают, как по рецепту в аптеке. Идеал, когда обе сольются в одну, лежит в бесконечности. А посему, чтобы и природе угодить, и от культуры взять что-то поучительное, завели обыкновение публично писать о знаменитостях второго вида так, как если бы они и вправду были людьми прославленными. Весьма любезная и эффективная метода. Однако зачастую она напоминает о тех несколько неловких оборотах речи, что приняты в обществе, когда надобно представить такую вот безвестную знаменитость: "Надеюсь, мне не надо рассказывать Вам, кто такой господин X." - примерно так они звучат, являя собой вернейшую примету, что тот, к кому так обратились, о незнакомце понятия не имеет. В обществе, однако, хотя бы задним числом и по секрету, все же сообщают, кто таков незнакомец в действительности; на пути к публичной славе обычно даже это забывают сделать.
Примечательно. Году этак в 1900 тиражи маленькие. После 1919 уже большие. Казалось бы, прогресс. Литература понадобилась коммерсанту, потом ВПК, и наконец вообще государству. Вполне последовательное развитие. Ироническая контр-параллель: кино поначалу было штукой сугубо индустриальной, но позднее стало "искусством".
Вечностный характер произведений литературы. Есть ли таковой, какой-то особый, который можно было бы более или менее без погрешностей выявить, отвлекаясь от сверхвысокой художественной ценности? Относительная простота изложения при сильной образности и т. п. могла бы способствовать длительному благоприятствованию. (Но самое главное - на старте.)
Бундескулътуррат. Новое понятие - бундескультура. Связано с культур-политикой.
Чтение. Многие люди имеют склонность обесценивать то, что им недостижимо (лиса - виноград - зелен!), в задатках эту склонность, пожалуй, имеют все. Сгинувшие в безвестность книги, или даже хотя бы просто отдаленные во времени, те, что он не увидит в домах своих друзей, для человека молодого мало- и труднодоступны. Начни их ему расхваливать - и он первым делом почувствует к ним неприязнь! (Почему книги, впавшие в забвение, там и остаются.)
Неизвестность и ожидание. Самые трепетные состояния. Как правило, мы заранее знаем, о чем тот или иной роман, а как, должно быть, это было прекрасно, когда "Анна Каренина" публиковалась в журнале: что там будет дальше? чем кончится? В этом художественном средстве что-то есть. И как оно нынче индустриализировалось в голое любопытство, на манер Уоллеса и Конан Доила. В истинно культурном государстве таких людей объявляли бы вне закона.
Многократно прочитанное. Как объяснить тот феномен, что "Ярмарка тщеславия" понравилась мне дважды, а в третий раз - и это при том, что я ее начисто позабыл - я не смог ее читать? Что я без всякого интереса принялся за Лихтенберга, а две недели спустя буквально проглотил? Что тут играют роль разные личные состояния - это понятно; но что есть объективного, в самой книге?