Аффект
Шрифт:
— С чего вы взяли? — вспыхнула Рыжина.
С чего он взял… Наивность красит женщину. Сейчас она походила на гордую индианку — только украшений не хватало. Ради справедливости Рябинин мысленно уточнил: на симпатичную индианку.
— Во-первых, сам вижу, а во-вторых…
— Вересова невозможно не любить! — перебила она его.
— А вы знали, что он женат?
— Знала.
Не испугалась, не потупилась, не опустила глаз, а краснеть она не могла.
— И это вас не остановило?
— Останавливало… Да ведь сердце не ЭВМ, программу не задашь.
— Сердцу не прикажешь, но
— Приказывала, — вздохнула она. — Да к чему?
— Как это к чему? А на мораль вы что — чихаете?
— Любовь аморальной быть не может, — гордо ответила она, как ответила бы индианка бледнолицему законнику.
Следователя тихо взорвало.
Перед истинной любовью он благоговел. Но Рябинин не считал любовь вершиной человеческого духа — были взлёты и повыше. Любовь имела один недостаток, принижающий её нравственное величие, — эгоистичность. Влюблённые становились эгоистами. Мир для них больше не существовал. Он расследовал не одно дело, порождённое эгоизмом влюблённых. И видел не одного парня, отталкивающего старушек ради своей подружки.
«Любовь аморальной быть не может…» Он это знал. Но он знал и другое: аморальным может быть поведение влюблённых.
— А как же его жена? — почти вкрадчиво спросил Рябинин.
— Какое мне дело до жены…
— Вот как! Значит, летом он с вами, а зиму с женой?
— Я всегда с ним, — просто ответила Рыжина, но вдруг добавила: — В мечтах.
Рябинин удивился: зачем ей понадобилась фальшь. В мечтах… Видимо, он вспугнул её откровенность своими моралистскими вопросами.
— Играете?
— Что играю? — не поняла она.
— Роль романтической влюблённой особы.
— Ничего я не играю.
Рябинина уже злила та откровенность, которую он вспугнул; злила, хотя её добивается любой следователь. И он не стал сдерживаться:
— Знаете, что меня удивляет? Ваше бесстыдство.
— Разве полюбить человека — стыдно?
— Да ваша прекрасная любовь такая же ложь, как и его образ, который вы тут изобразили!
— Почему… ложь? — вроде бы испугалась она.
— Место женщинам уступает, обед за повариху готовит… Как же он посмел женщину, жену свалить ударом кулака на пол? У вас с ним красивая любовь… А можно во время этой любви одну женщину бить из-за другой? У вас с ним красивая любовь… А можно во время этой любви писать жене письма тоже о красивой любви? Выходит, у этого идеального человека две красивые любви. Какой прикажете верить?
— Господи, что вы говорите…
Она смотрела на него удивлённо, как на совсем другого человека, который вдруг появился, заняв место Рябинина, и этот новый следователь продолжал наступать:
— Не верю я в вашу любовь, потому что вам наплевать на жену. Нельзя любить одного и причинять боль другому. Вы не любите — вы хотите хапнуть чужого мужа. И преуспели. Семья уже разбита.
— Он ударил жену… Из-за меня?
— А из-за кого же?
— И сам это сказал? — тихо спросила Рыжина.
— Неважно, кто сказал. Этого не скроешь. Да вы целуетесь на людях…
— Неправда! — чуть не вскрикнула она.
— Может, сделать очную ставку со стюардессой? — холодно поинтересовался Рябинин.
— У
— Со слезами?
— Всплакнула. Так ведь он, товарищ следователь, мне дороже любимого.
— Почему же?
— Я упала в воду…
Она стала рассказывать, как Вересов её спас, и перед глазами Рябинина вспыхнула та характеристика, которая так ему понравилась.
— Значит, это вы… — промямлил он.
— Теперь Вересов мне ближе родственника, — негромко сказала Рыжина и почти сердито сморщила нос, сдерживая слёзы. — А о моей любви он и не знает. Спросите любого… Никто не знает, кроме вас…
Она достала платок и заплакала, не сдерживаясь.
Рябинин сидел красный, сгорбленный, чувствуя, как стремительно запотевают очки. Надо что-то сделать… Например, протереть очки. Или успокоить её. Или спросить о чём-то, всегда оставаясь следователем.
— За что же он ударил жену? — выдавил Рябинин, всегда оставаясь следователем.
— Не знаю, — глухо ответила она сквозь платок. — Лучше бы ударил меня. Я бы даже не вскрикнула…
— Простите, — буркнул Рябинин.
Он встал и прошёл по кабинету мимо своего стола, мимо плачущей женщины.
Шерше ля фам… Ищите женщину. Нет, следователь должен искать не женщину. И не любовь. Следователь должен отыскивать истину.
Рябинин приблизился к ней и тронул пальцами её обожжённый висок, чтобы она подняла голову:
— Простите меня.
12
В пятницу Рябинин сложил один к одному ещё не подшитые листки дела, выискивая то, что он мог упустить. Вроде бы сделано всё. Можно провести между ними повторную очную ставку, но в их показаниях нет противоречий. Да эту очную ставку Рябинин хорошо и представлял: будут сидеть бывшие супруги, теперь уже бывшие; не поднимать друг на друга глаз; он будет молчать, а она плакать. Можно вызвать врача «скорой помощи», но есть подробный акт судебно-медицинской экспертизы. Сослуживцы, знакомые, родственники и соседи допрошены. Поэтому Рябинин принялся за свидетелей из зала ожидания, видевших удар: длинный список в десять человек. Их можно бы и не допрашивать — показания четверых уже есть, но он надеялся на те золотые крупицы, которые иногда и неожиданно вдруг заблестят в самой распустой породе. Вызвал всех десятерых на один день, хотя обычно приглашал человек трёх-четырёх. Думал, что понедельник будет забит допросами и суетой, которая всегда получается от многолюдья…
Но суеты не было. Допросы брали минут по двадцать. Люди видели удар или потерпевшую на полу и говорили об этом несколькими скупыми фразами. Четверо свидетелей вообще не пришли, словно чувствуя необязательность этих допросов. Осталось трое, которых Рябинин уже не очень и ждал.
День кончался. Дом на той стороне улицы заблестел сразу всеми окнами, словно их занавесили фольгой. Солнце не спеша оседало к горизонту. Рябинин думал: сколько же пустых дней выпадает из жизни человека? Посчитать бы, да некому. Эти дни, вернее, деньки складываются в годы, а те образуют жизнь, такую же пустую, как и пустые деньки. Но в сегодняшнем дне Рябинин был не виноват. Он искал крупицы в пустой породе — пока шла одна порода.