Адвокат амазонки
Шрифт:
Дубровская рассматривала Виталия, стараясь уловить в его словах, жестах нотки фальши. Она тестировала его как детектор лжи, обращая внимание на все мелочи. Она видела, что он волнуется, что у него дрожат руки. Она видела, что он страстно хочет, чтобы адвокат ему поверила. Сейчас он уже не напоминал ей доктора в белом халате. Он казался ей натурой артистичной, тонкой, и Елизавета подумала, что газеты поторопились с выводами о том, что Вероника и Виталий – два совершенно разных человека, которых объединила не страсть и не одинаковый взгляд на вещи, а жестокая болезнь.
– Отсутствие груди – это убийственный аргумент для большинства мужчин, в тот числе и для этого сукина
С этим Дубровская была согласна. Она уже другими глазами смотрела на Виталия и видела то, что раньше не замечала. Он и вправду больше походил на художника, чем на врача. Теперь она представляла его с кистью в руках, стоящего напротив мольберта, и сосредоточенно смешивающего краски. У него был вдумчивый взгляд, длинные нервные руки и изящные пальцы. Довершали сходство тонкие русые волосы, зачесанные на прямой пробор и ниспадающие по обеим сторонам лица в прическе, напоминающей каре. В серых глазах застыла боль.
– Понимаете, успех вашего дела во многом зависит от того, какую линию защиты вы выберете, – осторожно заметила Лиза. – Ну и, конечно, состав суда...
– Я все решил. Я хочу узнать мнение суда присяжных, – сообщил Бойко, а Елизавету словно обдало волной холода.
– Присяжные? – переспросила она. – Почему не профессиональный судья?
– С некоторых пор я не доверяю профессионалам. Все началось со следователя, который вел мое дело на следствии, с оперативников, которые часами измывались надо мной, задавая скабрезные вопросы. Например, что представляет собой удаленная молочная железа? Можно ли женщине заниматься после такой операции сексом? Нет уж, я сыт по горло теми, кого вы называете профессионалами. Я хочу знать мнение простого народа.
Дубровская промолчала насчет того, каким жестоким может оказаться обыватель, решая вопросы вины и невиновности по такому деликатному делу. Но, может, Виталий Бойко прав, и суд присяжных даст ему шанс быть услышанным, понятым и прощенным?
– Итак, я вам уже сказала, что многое будет зависеть в вашем деле от позиции защиты, – повторила Дубровская, ощущая себя занудой. – В суде присяжных заседают простые люди. Его иногда еще называют «судом улицы» или «судом толпы». В этом смысле важно, чтобы аргументы в вашу защиту были простыми и понятными...
Она вопросительно посмотрела на Бойко. В ее словах он услышал недосказанность.
– Боюсь, что присяжные не поймут ваши романтические порывы, – честно сказала она. – Они решат, что вы лишили жизни Песецкую ради ее денег, и чем больше вы будете говорить о своей любви, тем меньше они будут вам верить.
– Что же делать?
Дубровская пожала плечами:
– Быть может, стоит изменить позицию? Вот если бы вы сказали, что ввели инъекцию Веронике из чувства сострадания, это было бы совсем иное дело. Эвтаназия – право на «хорошую смерть», явление, запрещенное законом,
Лицо Виталия окаменело, словно слова адвоката парализовали его. Но когда к нему вернулась способность говорить, он яростно отверг такой план защиты:
– Никогда я не скажу такое! Я не убивал Веронику и не устаю об этом повторять следователю, оперативнику, теперь вам! Я не вводил ей инъекцию!
Дубровская выпрямилась в струнку. Щеки ее порозовели.
– Я, конечно, еще незнакома с материалами уголовного дела, но знаю из газет, что железного алиби у вас нет. – Она вопросительно взглянула на него, и Бойко неохотно кивнул. – Вы – врач, а Песецкая умерла от инъекции. Вы можете утверждать, что она это сделала самостоятельно, но, боюсь, присяжные вам не поверят. Они решат, что вы хитрите, что вам есть что скрывать. К тому же большое наследство Вероники – явно не аргумент в пользу вашей невиновности. Пусть это звучит странно, но заявление о том, что вы действовали из чувства сострадания, может дать необходимый эффект. Присяжные вам поверят.
– Вы шутите? Этим я подпишу себе смертный приговор! Медицинское содействие самоубийству в нашей стране карается по закону!
– Да. Но вы забываете о специфике суда присяжных, – выложила Лиза свой основной козырь. – Присяжные заседатели судят не по закону, а по совести, и, если они решат, что с точки зрения человеческой морали ваши действия объяснимы, они могут вынести вердикт о вашей невиновности.
Это была чистая правда. Присяжные могли оправдать подсудимого, в случае если он, застав насильника своего сына на месте происшествия, жестоко покарал его. Они признавали невиновной женщину, забившую мужа чугунной сковородой, если понимали, что в течение многих лет она терпела от него побои и унижения. Были и другие примеры, но Лиза интуитивно ощущала, что тема эвтаназии поможет им выстрелить в нужном направлении. Хотя... Стоп! Как они добьются результата, если главный вопрос так и не решен? Дубровская не дала своего согласия защищать Виталия в суде.
Похоже, они думали об одном и том же. Бойко, заметив замешательство адвоката, как-то сразу обмяк.
– Все, что вы говорите, очень занимательно. Но я не убивал Нику. Я собираюсь говорить об этом в суде.
Он был чертовски упрям, но и Дубровская не могла похвастаться своей покладистостью.
– Я вам повторю еще раз, – терпеливо заметила она, – что для присяжных важна не ваша виновность или невиновность, а их представление о ней. Поэтому, если они сочтут, что вы морочите им голову, оправдательного вердикта (пусть вы трижды невиновны!) вам не видать как своих ушей. Хотя, – ее тон немного смягчился, – я не имею права заставлять вас признать вину, если вы этого не хотите. К тому же моя помощь вам ограничивается только советом, а вы вправе выбирать, следовать ему или нет.
– Вам неинтересно мое дело? – опять огорчился Виталий.
– Почему же? Ваше дело интересно, но... – Но что она могла ему сказать? Деньги? Сейчас она сама себе напоминала адвоката, вытрясающего из клиента последнюю копейку. Конечно, Виталия Бойко нельзя было назвать бедняком. Он был наследником немалого состояния, оставшегося после смерти актрисы. Хотя, если говорить по закону, вопрос о его наследстве до решения уголовного дела висел в воздухе. Не может наследовать виновный в смерти наследодателя. Вот только вопрос, виновен Виталий или же нет в смерти актрисы, должны были решить двенадцать простых людей.