Адресат выбыл

Тейлор Кэтрин

Он называет это дальновидностью, на самом же деле он просто в панике, что ему самому придется что-то делать. Его хлебом не корми - дай поговорить и торжественно кого-нибудь наставить, но он совершенно бесполезен для тех, кто делает мир таким, какой он есть. Только они и важны - созидатели. И здесь, в Германии, появился созидатель. Человек, исполненный жизненной силы, меняет весь порядок вещей. И сразу меняется само течение жизни - оттого, что пришел человек действия. И я присоединяюсь к нему. Я не просто подхвачен течением. Бесполезной, бездеятельной жизни, которая состояла из одной только болтовни, я кладу конец. Я всеми силами поддерживаю это великое

новое движение. Я действую - значит, я человек. Иначе я просто голос. Я не спрашиваю, какова цель наших действий. В этом нет необходимости. Она, конечно же, справедлива, ведь она так насущна. На дурные дела люди не устремляются с такой радостной готовностью.

Ты пишешь, что мы преследуем свободомыслящих людей, разрушаем библиотеки. Очнись, отбрось свои косные сантименты. Разве хирург жалеет раковую опухоль, когда приходится ее вырезать? Мы жестоки. Конечно, жестоки. Все роды грубы, грубы и роды нашего нового движения. Но мы радуемся. Среди народов мира Германия шествует с высоко поднятой головой. Она следует за своим Благородным Вождем к торжеству победы. Как можешь ты судить об этом, ты, который сидит сложа руки и предается мечтам? Ты понятия не имеешь, что такое Гитлер. Это обнаженный меч. Это белое сиянье, но горячее, как солнце занимающегося дня.

Убедительно прошу тебя, не пиши мне больше. Нам обоим надо осознать, что мы перестали понимать друг друга.

Мартин Шульце

Галереи Эйзенштейна

Сан-Франциско, Калифорния, США

5 сентября 1933 г.

Herrn Martin Schulse

c/o Deutsch-Voelkische Bank

und Handelsgesellschaft

Мюнхен, Германия

Дорогой Мартин,

посылаю тебе чек и отчет за месяц. По необходимости посылаю также короткую записку. Гризель уехала в Берлин. Она чересчур смела. Но ей пришлось так долго дожидаться успеха, не станет она им жертвовать, и она смеется над моими страхами. Она будет играть в Королевском городском театре. Ты должностное лицо. Умоляю тебя, во имя старой дружбы, пригляди за ней. Съезди в Берлин, если можешь, и посмотри, не угрожает ли ей опасность.

Ты огорчишься, увидев, что мне пришлось вычеркнуть твое имя из названия нашей фирмы. Тебе известно, кто наши главные клиенты, и они теперь не притронутся ни к чему, что им предложит фирма, в названии которой есть немецкое имя.

Твою новую позицию я обсуждать не могу. Но пойми меня. Я ждал, что ты встанешь на защиту моего народа не потому, что это мой народ, но потому, что ты всегда был за справедливость.

Препоручаю тебе мою безрассудную Гризель. Девочка не понимает, как она рискует. Больше писать не буду.

Прощай, мой друг.

Макс

Галереи Эйзенштейна

Сан-Франциско, Калифорния, США

5 ноября 1933 г.

Herrn Martin Schulse

с/o Deutsch-Voelkische Bank

und Handelsgesellschaft

Мюнхен, Германия

Мартин,

пишу снова, по необходимости. У меня дурное предчувствие. Едва я узнал, что Гризель в Берлине, я ей написал, и она коротко мне ответила. Репетиции проходят блистательно, вскоре состоится премьера. В своем втором письме я не столько остерегал ее, сколько подбадривал, но письмо вернулось невскрытым, и на конверте всего два слова - "адресат выбыл". Страшная загадка таится в этих словах! Это, конечно же, знак, что она в беде. Они знают, что с ней случилось, об этом говорят слова на штампе, но мне это знать не положено. Она канула в какую-то пропасть, и искать ее бесполезно. Все это они сообщают мне двумя словами - Adressat unbekannt.

Мартин,

надо ли мне просить тебя отыскать ее, прийти ей на помощь? Ты знал ее, такую красивую и нежную. Тебе, единственному из мужчин, она отдала свою любовь. Не вздумай писать мне. Я знаю, мне даже не надо просить тебя о помощи. Довольно сказать, что дело приняло дурной оборот, что она, должно быть, в опасности.

Доверяю ее тебе, ибо сам я бессилен.

Макс

Галереи Эйзенштейна

Сан-Франциско, Калифорния, США

23 ноября 1933 г.

Herrn Martin Schulse

с/о Deutsch-Voelkische Bank

und Handelsgesellschaft

Мюнхен, Германия

Мартин,

обращаюсь к тебе в полном отчаянии. Я не в силах ждать следующего месяца, так что посылаю тебе кое-какие сведения относительно твоих капиталовложений. Возможно, ты захочешь что-нибудь изменить, а я таким образом могу вложить в банковское письмо свою мольбу.

Она касается Гризель. Два месяца от нее не было известий, а теперь до меня стали доходить кое-какие слухи. Из уст в уста, от одного еврея к другому из Германии постепенно передаются рассказы, наводящие такой ужас, что я рад бы заткнуть уши, да не могу себе этого позволить. Я должен знать, что с ней случилось. Должен знать наверняка.

Она играла в берлинском спектакле неделю. Потом публика ее освистала из-за того, что она еврейка. Она так своевольна, так бесстрашна, чудесная наша девочка! Она бросила им в лицо это слово. С гордостью сказала, что да, она еврейка.

Кое-кто из публики кинулся за ней. Она скрылась за кулисами. Кто-то, должно быть, ей помог, ей удалось убежать, хотя за ней гналась целая свора, и на несколько дней спрятаться в погребе вместе с каким-то еврейским семейством. Потом она постаралась как можно больше изменить внешность и направилась на юг в надежде пешком вернуться в Вену. Сесть в поезд она не решилась. Тем, у кого она пряталась в погребе, она сказала, что, если сумеет добраться до друзей в Мюнхене, она будет в безопасности. Только на это я и надеюсь, потому что в Вену она не вернулась. Дай мне знать, Мартин, и если она не появилась у тебя, осторожно наведи справки. Душа моя не знает покоя. Я мучаюсь днем и ночью, представляю, как это храброе создание устало одолевает милю за милей по враждебной стране в надвигающихся зимних холодах. Дай бог, чтоб ты мог мне послать утешительную весть.

Макс

Deutsch-Volkische Bank und Handelsgesellschaft,

Munchen

8 декабря 1933 г.

Хайль Гитлер! Очень сожалею, что у меня дурные новости. Твоей сестры нет в живых. К сожалению, как ты и сказал, она была на редкость безрассудна. С неделю назад она появилась здесь у нас, а за ней гнались штурмовики. В доме было неспокойно - после того как в прошлом месяце Эльза родила маленького Адольфа, она плохо себя чувствовала, и при ней был доктор, две сиделки, а слуги и дети метались взад-вперед.

По счастью, дверь открыл я. Сперва мне показалось, что передо мной старуха, но потом я увидел ее лицо, а потом, в воротах парка - штурмовиков. Удастся ли ее спрятать? Один шанс на тысячу. В любую минуту нас может заметить кто-нибудь из слуг. А это значит, что дом, где Эльза лежит больная, начнут обыскивать, что меня арестуют за укрывательство еврейки и я потеряю все, что у меня есть. Мог ли я рисковать? Как немцу мне, разумеется, следовало исполнить свой долг. Она выставила себя, еврейку, напоказ на сцене перед чистыми германскими юношами. Я должен был задержать ее и передать штурмовикам. Но я был не в силах это сделать.