Адмирал Ушаков
Шрифт:
Федор приехал из города часа через три. Без почты. Ни писем, ни газет. Ушаков был огорчен.
– А в городе что слышно?
– спросил он, выслушав Федора.
– Да что слышно?.. То же самое говорят, что и раньше говорили. Война.
– И без тебя знаю, война. Про войну-то что говорят?
– Что раньше говорили, то и теперь говорят. Слух такой, будто в армии начальство сменили, главным над всеми Кутузова поставили.
– Ну вот, - смягчился Ушаков, - а говорил, новостей нету. Новость очень важная.
Вопреки многим дворянам, Ушаков лично ничего не имел против Барклая, но замена его Кутузовым в должности главнокомандующего
– А еще что нового слышно?
– Да больше ничего как будто...
– отвечал Федор, стараясь припомнить, что еще слышал достойного внимания адмирала.
– Пожертвования с народа собирают. Раньше на обмундирование да на сдачу рекрутов по последнему набору собирали, а теперь еще на покупку волов для армии. Еще на передвижной военный магазин пожертвований требуют, даже на дороги, мосты и перевозы деньги собирают...
– Ну и как?
– Что как? Кряхтит народ, а дает. Недовольных много. Сами-то дворяне не очень раскошеливаются, все норовят на крестьянах выехать. Сказывают, на уездных заводах для мастеровых и крестьян, там работающих, вроде новой подати установили: хочешь не хочешь, а пятьдесят копеек с носа в пожертвование отдай. Сказывают, в Еремшинском и Мердушинском заводах рабочий люд уже обобрали. И на Вознесенском заводе то же самое - по пятьдесят копеек с человека вычли.
Ушакову показалось, что Федор сильно преувеличивает. Он помнил, как в Темникове на телегах собирали пожертвования, как со всех сторон несли добро всякое, а иные даже деньги давали.
– Не силой же, наверное, по пятьдесят копеек с людей взяли, хмурясь, возразил он Федору, - добровольно, должно быть?..
– Оно, конечно, принуждения открытого не было, а все же...
Помолчав, Федор продолжал уже с явным осуждением:
– Дворяне только кричат "Отечество! Отечество!", а как помочь Отечеству, так все тяготы на простых мужиков сваливают.
– Ну это ты брось, - строго сказал Ушаков.
– Заводами теми, о коих говорил, купцы владеют, а не дворяне.
– Пусть так. Но Титов дворянин! А что сделал? Семь рублей, что на полк Тамбовский пожертвовал, на крестьян своих разложил - по двухгривенному на тягло. Даже в барыше от такого пожертвования остался.
– Титов один такой.
– Все такие.
– Не смей так говорить о дворянах, - повысил голос Ушаков, большинство дворян истинные сыны Отечеству своему!
Федор с обидой отступил на шаг:
– Зачем так кричишь на меня?
– Потому что говоришь о дворянах неправду, и я не желаю тебя слушать. Пошел вон!
Федор ушел красный от обиды. Ушаков слез с кровати и в волнении заходил по комнате. Гневная вспышка вывела его из себя, и он никак не мог успокоиться. Он сожалел, что мало отчитал слугу, что надо бы с ним покруче... Но мало-помалу гнев стал отходить, и он подумал, что поступил, пожалуй, нехорошо, прикрикнув на Федора, что Федор в чем-то, может быть, и прав...
Федор был прав во многом. Ушаков и сам понимал это, только не признавался себе... Не было в дворянах того патриотизма, какой ему желалось видеть. Рассказывали, что близкий
Ушаков всего этого не знал. Он многого не знал, живя в своей Алексеевке.
Вечером, когда беспричинный гнев прошел окончательно, Ушаков спустился вниз, нашел там Федора и сказал ему с виноватым видом:
– Давеча я зря на тебя нашумел.
– Да ничего, - ответил Федор, еще не оттаяв как следует от обиды, - я понимаю... Нешто не понимаю? Ты, батюшка, добрый дворянин, а все ж дворянин.
* * *
Как только Ушакову стало лучше, он сам поехал в Темников. Хотелось встретиться с Никифоровым, узнать, как идут дела с набором ополчения. Хотя он и отказался от начальствования и не имел к сим делам прямого отношения, быть от них совершенно в стороне считал для себя невозможным. Добрым советом или еще чем, но мог еще пригодиться...
Никифорова в управе не оказалось. Секретарь Попов сообщил, что его вызвали зачем-то в Тамбов.
– Не по делам ополчения?
– Возможно.
– Кстати, как с этим обстоят дела?
– поинтересовался Ушаков.
Попов разочарованно махнул рукой:
– Пока шумиха одна. Желающих в ополченцы больше, чем надо, а вооружать нечем. Говорят, - добавил Попов, - в Вологодской губернии с этой шумихой уже кончили. Вместо ополчения там теперь звероловов-охотников собирают, кои охотничьи ружья имеют. Пятьсот охотников обещали в армию послать.
С ополчением в России явно не ладилось. Речей сказано много, а толку пока никакого. Все упиралось в отстуствие вооружения. Странно, русское правительство не подумало об этом раньше. Самому императору истинное положение вещей открылось только в конце июля, когда он проездом в Петербург останавливался в Москве и имел там разговор об ополчении. 26 июля он писал отсюда Барклаю-де-Толли: "Распоряжения Москвы прекрасны, эта губерния мне предложила 80 тысяч человек. Затруднение в том, как их вооружить, потому что, к крайнему моему удивлению, у нас нет более ружей, между тем как в Вильно вы, казалось, думали, что мы богаты этим оружием..."
– Вся надежда на англичан, - говорил Попов, - только они нас могут выручить.
Забегая вперед, скажем, что Англия действительно помогла России, продав ей 50 тысяч ружей, но эти ружья пришли только тогда, когда Наполеон уже побежал из России и острая надобность в них отпала.
– А какие вести приходят из армии?
– Ничего утешительного. Наши отходят к Москве. Думали, Кутузов поведет дело иначе, а он тоже отступает, как и Барклай отступал.
– Отступление - еще не поражение, - промолвил Ушаков в раздумье.