Адмирал Ушаков
Шрифт:
XI
Производство в лейтенанты пришло летом – тридцатого июля. Одновременно с этим Ушакова назначили командиром только что построенного в Таврове прама № 5.
Федор Ушаков впервые получил в команду самостоятельное военное судно. Правда, это был не фрегат и даже не бриг, а всего лишь малоподвижный, плоскодонный прам, у которого нос и корма ничем не отличались друг от друга. Но и прам со своими двадцатью двумя пушками большого калибра в нижнем деке и столькими же меньшими на открытой верхней палубе все-таки представлял определенную военную силу.
Прам через
Узнав обо всем этом, Федя тотчас побежал к Ермаковым поделиться своими новостями.
Любушка сидела с вязаньем в палисаднике. Она издалека увидала Федю и по его взволнованному, сияющему лицу поняла все.
– Лейтенант! Лейтенант! – по-детски прыгала она, хлопая в ладоши.
Из дому на ее крик вышла навстречу лейтенанту Марья Никитишна. Она уже на ходу вытирала фартуком губы, собираясь приветствовать Федю.
Сегодня Федя был оживленным и веселым, как никогда. Он даже прочел шутливую оду на день производства в лейтенанты. Эти вирши сочинил на Балтийском флоте какой-то безвестный пиит, и их переписывали и затверживали наизусть все мичманы:
Как держит небеса плечами,Упершись в адско дно, Атлант,О! Флотские, так между вамиВелик и мощен лейтенант!О день! О дух мой восхищенный,Ты, лейтенантом воскрыленный,Пари, взносись до облаков!Се мысленно уж там летаю,Как орл: взор долу устремляюИ зрю несчастных мичманов!Когда сели обедать, Марья Никитишна вынула из шкапика штоф с водкой, настоянной на каких-то целебных травах.
Пили за лейтенанта.
– Второй раз в жизни пью, – признался Федя.
– А в третий раз когда будем? – толкнула его локтем Любушка.
– Скоро. Когда же повенчаемся?
– Неизвестно, где и как устроишься, Феденька. Раньше поезжай, узнай, а после приедешь.
Федя насупился.
– Не бойся, я тебя обожду!
– Наживетесь еще вместе! Успеете надоесть друг другу. Вся жизнь впереди! – уговаривала Марья Никитишна.
Ушаков задумался. Было больно, было досадно, что на какой-то срок вновь откладывается то, о чем он мечтал эти месяцы. Но, здраво рассуждая, Марья Никитишна права.
Никто не мог сказать, какая пристань, какой берег станет на ближайший год базой для Федора Ушакова. Ясно одно: только не Воронеж. Значит, придется обосноваться где-то там, в Азове, или в малообжитом Таганроге, а потом думать о женитьбе.
Скрепя сердце Ушаков принужден был согласиться с этим.
Марья Никитишна утешала молодых, говорила, что в жизни моряка разлука с семьей – обычное, неизбежное зло, что так живут все моряки и так жила со своим покойным мужем и она.
А Любушка клялась, обещалась ждать жениха, не забывать о нем…
Ушаков вздохнул и сказал:
– Что ж поделаешь?.. Значит, так держать!
И вот настал день отъезда в Таврово. Ушаков уезжал ранним утром на шлюпке. Любушка и Марья Никитишна пришли провожать его. Хотя, кроме матросов, рабочих,
Ушаков никогда не был особенно разговорчивым, а теперь слова и вовсе не шли у него с языка. Он отвечал односложно на вопросы Марьи Никитишны и не спускал глаз с любимой девушки. А Любушка прижималась к нему, и в ее голубых глазах дрожали слезинки.
– Ваше благородие, шлюпка готова! – крикнул со шлюпки унтер.
Федя поцеловался с Марьей Никитишной и порывисто обернулся к Любушке.
Она, плача, упала в его объятия.
Ушаков прижал к себе эту хрупкую, тоненькую девушку. Слезы сдавили ему горло, но он сдержался.
Еще раз поцеловал ее и, ссутулившись, быстро пошел к шлюпке. Лицо его было хмуро. Брови сдвинуты плотнее обычного.
А матросы, катавшие с пристани на баржу бочки со смолой и бухты канатов, видя это прощанье, весело затянули:
Матрос в море уплывает.Свою женку оставляет.Вот калина,Вот малина…Закрепили паруса,Прощай, любушка-краса!..Эта всем известная шуточная песенка била, что называется, не в бровь, а в глаз.
– Феденька, погоди, возьми! – бежала сзади за Ушаковым Марья Никитишна, протягивая ему сверток с провизией.
Ушаков машинально взял сверток и прыгнул в шлюпку.
Пристань, берег, Воронеж, милая сердцу Чижовка стали удаляться.
Все уменьшалась и уменьшалась на берегу фигурка Любушки, машущей платком. И вот наконец она слилась с берегом. Федя так отчетливо, так ясно представлял себе глаза, рот, улыбку Любушки, каждую черточку ее милого личика, что ему казалось: стоит только протянуть руку – и вот она, улыбающаяся и любимая!
Но с каждым дружным взмахом весел гребцов Любушка удалялась от него все больше и больше.
XII
За весь первый год командования прамом Ушаков был на берегу только один раз. В этот раз ему удалось отправить с оказией письмо Любушке. Он просил ее ждать, не забывать. Но обстоятельства складывались так, что пока ни о каком семейном устройстве думать было нельзя. Приходилось заботиться о другом: о выполнении порученного важного задания – охранять от врага устье Дона – и о вверенной Ушакову команде.
Ушаков был исполнительным, аккуратным подчиненным и потому командиром оказался требовательным и строгим. Начальник Азовской экспедиции вице-адмирал Сенявин оценил дельного, расторопного лейтенанта, давал ему разные ответственные поручения.
Ушаков безукоризненно выполнял их.
Свое морское дело Ушаков любил, был от природы деятелен, и работы у него всегда хватало, так что скучать не оставалось времени.
Он тосковал по Любушке и тревожился, не получая от нее никаких известий, но терпеливо переносил разлуку. Ждал, что когда-нибудь она все же окончится. Любушка, может быть, и давала о себе знать, но поймать Ушакова было нелегко; плавая два года по Азовскому морю и рекам, он нигде не засиживался долго.