Адам Смит
Шрифт:
— А ведь прилично одет, — заметила вторая, подразумевая: не странно ли, что его одного отпускают из дому?
А вот один из рассказов Вальтера Скотта, как обычно, обстоятельный и колоритный.
Таможенное управление держало швейцара, представительного мужчину в длинной красной ливрее. Согласно правилам в дни заседаний совета, состоявшего из пяти таможенных комиссаров, швейцар, держа в руках семифутовый жезл, должен был отдавать этим жезлом салют каждому комиссару, а затем торжественно сопровождать его до дверей зала заседаний.
Смит видел эту процедуру много раз и привык к ней. Но однажды, войдя в подъезд, он задумчиво посмотрел на привратника и
Тогда швейцар, окончательно сбитый с толку, стал первым подниматься по лестнице, подняв жезл. Смит последовал за ним. Дойдя до дверей зала, владелец жезла опять отступил и поклонился высокому должностному лицу. Он получил в ответ точно такой же поклон и пошел вниз по лестнице, изумленно бормоча себе что-то под нос. Только тут чары спали, и Смит как ни в чем не бывало вошел в зал.
Шотландский мемуарист Александр Карлайл пишет о Смите, возможно, несколько преувеличивая: «В обществе он был самым рассеянным человеком, какого я когда-либо видел. Находясь в большой компании, он шевелил губами, говорил c собой и улыбался. Если его пробуждали от этой задумчивости и возвращали к теме разговора, он тотчас начинал разглагольствовать и не останавливался, пока не выскажет, притом чрезвычайно умно и искусно, все, что он знает по данному вопросу».
Тем не менее в узком кругу он был прекрасным собеседником, очень доброжелательным и внимательным, кроме моментов рассеянности. Смит умел не только говорить, но и слушать. В его беседе не было сочности и блеска доктора Джонсона, не было неизменной иронии Юма. Речь его была деловита, основательна, точна. Он понимал и ценил юмор, но отпускал его в ограниченных дозах и в своей серьезной манере. Макензи говорил, что за полчаса беседы он мог высказать столько дельных мыслей, что хватило бы на целую книгу.
Познания его в самых разных областях и память были удивительны. Вдруг могло оказаться что он неплохо разбирается в военно-морской тактике, начитан в фортификационном искусстве и знает много любопытных подробностей о жизни американских индейцев.
При всей своей мягкости и доброжелательности Смит мог быть, если нужно, достаточно тверд в своем мнении, хоть и очень вежлив. Автору, пославшему ему на отзыв свое сочинение, он писал: «Я надеюсь, вы простите меня, если я позволю себе сказать вам, что я не могу обнаружить в нем те оригинальные вещи, которые, как вы, по-видимому, полагаете, оно содержит».
О поселении и первых годах в Эдинбурге нам в виде редкого исключения рассказывает сам Смит. В письме к датчанину (1780 г.), которое уже цитировалось выше, он пишет:
«В течение четырех лет после этого (после приезда в Лондон в 1773 году. — А. А.) Лондон был главным местом моего жительства. Там я завершил и опубликовал свою книгу. Затем я вернулся в прежнее место своего уединения — в Керколди — и занялся писанием другой работы — об изобразительных искусствах. В это время хлопотами герцога Баклю я был назначен на мою теперешнюю должность, которая, хоть и отнимает довольно много времени, вместе с тем легка и почетна и достаточно обеспечивает меня при моем образе жизни. Получив назначение, я предложил отказаться от пенсии, которая была закреплена за
О том, как продвигались в Эдинбурге литературные труды Смита, мы уже в общем знаем.
Он только с трудом успевал готовить новые издания своих сочинений. Для развития экономической науки Смит после 1776 года практически ничего не сделал. Более того, возникает впечатление, что он к этому и не стремился. С созданием «системы» он, видимо, считал свою миссию выполненной и в крайнем случае ограничивался тем, что добавлял куски в новых изданиях «Богатства народов». Но эти добавления представляют собой лишь свежие иллюстрации к его идеям.
Хотя Адам Смит написал две большие книги и довольно много разной мелочи, для нашего времени он остается человеком одной книги. Мало кто слышал об остальных его сочинениях, и это нельзя признать несправедливым.
Его работа об «изобразительных искусствах» и опыты по истории культуры остались в набросках. Даже набросков почти не осталось от его трудов в области истории литературы и литературной критики, о которых в одном из писем сообщает Макензи [63] .
63
Недавно были найдены и опубликованы лишь записи ранних лекций Смита по литературе.
Впрочем, об этом едва ли надо жалеть. Дело в том, что литературные вкусы Смита в 80-х годах были примерно такими же, как и в 40-х, когда он занимался литературой почти профессионально. Но после появления романов Ричардсона, Филдинга, Смоллетта, Голдсмита, Стерна и даже того же Макензи его строгий классицизм был безнадежно консервативен и просто неуместен. Весьма вероятно, что он никогда и не читал этих авторов, уже составлявших славу английской литературы. Во всяком случае, их романов (за исключением одного дареного томика Макензи) не оказалось в его большой библиотеке.
По словам человека, много беседовавшего со Смитом на литературные темы, он высказывался так: «Обязанность поэта состоит в том, чтобы писать, как подобает джентльмену. Я не люблю этот безыскусственный язык, который ныне считают уместным называть языком природы, простоты и так далее».
Вероятно, Бернс ему нравился не столько как поэт, сколько как шотландец.
Его кумирами по-прежнему оставались древние, а в английской литературе он видел мало прогресса после Драйдена и Поупа. Он вообще, видимо, плохо чувствовал художественную прозу и считал ее «низким жанром». Совершенно не принимал всерьез он романы Дефо и Свифта.