Адам Смит
Шрифт:
От плохой сенской воды и у герцога и у Смита начался понос. Но соотечественники, давно уже живущие в Париже, утешают: через это все неизбежно проходят, потом желудок привыкает. И правда: через неделю все в порядке.
По берегам Сены сложены огромные поленницы дров, высотой с трехэтажный дом: в отличие от Лондона углем здесь почти не топят. В лабиринтах этих поленниц гнездятся нищие и воры.
Узкие улицы вдруг распахиваются на просторные, величественные площади, от красоты которых захватывает дух. Нынешний король и его прадед Людовик XIV украсили столицу многими прекрасными сооружениями. Аббат Морелле, которого они
Морелле и их женевский знакомый герцог Ларошфуко добровольно выполняют обязанности гидов. Сначала молодые лорды в восторге. Но через неделю церкви и замки слегка надоедают им. Смиту приходится подумать над тем, как оградить своих питомцев от соблазнов и опасностей, подстерегающих здесь молодого богатого иностранца на каждом шагу: от наглых карточных шулеров, вкрадчивых жуликов и хищных куртизанок. Всезнающий и любезный аббат даже принес ему курьезную брошюрку: «Ловкачи Парижа, или парижские анекдоты, повествующие о хитростях, к которым прибегают интриганы и некоторые хорошенькие женщины для обмана простаков и иностранцев». Прочел с любопытством и, может быть, с пользой.
(Милейший аббат! Кто-то из англичан, знавший лет сорок назад декана Свифта, заметил, что своим едким юмором Морелле напоминает его. Париж наполнен аббатами, этими странными вольноопределяющимися священниками, без обязанностей и с неизвестными источниками доходов. Они были бы несносны, если бы среди них не было людей вроде Морелле или маленького итальянца Гальяни!)
Чтобы отвлечь юношей от соблазнов низшего пошиба, он старается ускорить их представление ко двору. К сожалению, этого приходится ждать из-за траура: через два дня после их приезда умер дофин, единственный сын Людовика XV.
Церемония совершается уже в новом, 1766 году. Смит, разумеется, скромно стоит сзади, когда на очередном lev'ee короля английский посол представляет его величеству двух молодых людей, принадлежащих к одному из знатнейших родов Британии. (Об этом придется подробно доложить Таунсэнду, хотя писать дьявольски некогда и не хочется!)
Из-за толпы придворных Смит благодаря своему росту отлично видит короля. На красивом и властном лице улыбаются только губы, подкрашенные помадой. Светлые глаза — как стекло. Может быть, Смит недостаточно опытен, но он не видит на этом лице следов непомерного разврата, о котором знает весь мир. Королю 55 лет. На lev'ee присутствует его старший внук, новый дофин, толстый, неуклюжий мальчик лет десяти, который крутит головой и не знает, куда девать руки. Это будущий Людовик XVI.
Король ласков с англичанами. Между обоими государствами царит мир и, насколько это возможно, согласие. Правда, Людовик и его первый министр герцог Шуазель рассматривают этот мир после проигранной войны в качестве передышки и ступени к реваншу, а Шуазель, как слышал Смит, в узком кругу открыто говорит об этом. Но внешне все пока благополучно.
Молодые аристократы становятся в Версале постоянными гостями. Перед ними открываются двери дворцов и особняков знати.
Этот мир для Смита почти закрыт, да он туда и не стремится. Напротив, он очень доволен свободой и досугом. Это нужно ему для салонов.
Oh, ces salons! Только по письмам и рассказам Юма он знал, что такое парижские литературные и философские салоны. Но это надо видеть своими глазами и слышать своими ушами!
Каждый большой салон имеет свое лицо и свой круг гостей. Людей, которых увидишь у герцогини д'Анвиль, не встретишь на другой день у мадемуазель Леспинасс. То, о чем свободно и язвительно толкуют у последней, — скажем, о религии, — нежелательная тема у мадам Жоффрен и совсем немыслимая у мадам Неккер!
Достаточно быть принятым в четырех-пяти салонах, и вы на все вечера недели обеспечены лучшим в мире, самым интересным и утонченным обществом. К этому надо только добавить театры, тоже лучшие в мире. Так и живет, например, аббат!
Во главе каждого салона обычно стоит дама. Имена хозяек салонов известны не меньше, чем имена философов, их гостей. Только, пожалуй, у барона его супруга довольно незаметна и не стремится быть центром внимания. Но это уже не просто салон, это, как кто-то заметил, штаб-квартира всей философии!
Даме не обязательно быть очень образованной. Про мадам Жоффрен злые языки говорят, что она спутала однажды римского поэта Горация с живущим в Париже английским писателем Орасом (Горацием) Уолполом. Но это не мешает ей благодаря природному такту, остроумию и жизненному опыту (плюс богатство и щедрость!) объединять вокруг себя лучшие умы Франции и Европы.
Смита ввел к мадам Жоффрен неизменный Морелле, и там он с некоторым внутренним волнением впервые увидел издателя Энциклопедии Дидро, его былого соратника д'Аламбера и только что явившегося из Лиможа Тюрго. Дени Дидро на вершине славы: его героическими усилиями, вопреки всем препятствиям, запретам и опасностям, только что закончено издание Энциклопедии.
В салонах говорят обо всем: о политике и науке, о хозяйстве и литературе, о Екатерине II и новостях искусства, о прусском короле и банках. Беседа то собирается воедино вокруг яркого красноречия Дидро или тонкого остроумия Гальяни, то рассыпается по разрозненным звеньям. То свивается, как пружина, вокруг серьезного вопроса, то незаметно превращается в довольно пустую болтовню. Но кто-то бросает мысль, чаще всего шутливо, даже каламбурно, вспыхивает спор, речь вновь идет о чем-то важном и актуальном.
Здесь обмениваются информацией, проверяют и шлифуют свои идеи. Кто-то сказал Смиту, что Гельвеций свою знаменитую книгу наполовину сочинил в салонах, искусно заставляя друзей обсуждать его идеи.
Но здесь делают и нечто большее: формируют общественное мнение. Салоны — это сила! Говорят, двор прислушивается к мнению салонов и даже засылает в них шпионов-осведомителей. Что в Лондоне и Эдинбурге клубы и газеты, то в Париже — салоны. Клубы здесь не в моде, наверно, потому, что французы в любом деле не умеют обходиться без женщин.