Адам и Эвелин

Шульце Инго

— Повезло тебе, — сказал Марек. — Вам всем повезло, вам уже ничего не будет!

— А сколько им лет?

— Года двадцать два, двадцать три, еще учатся. Михаэла все знает о музыке, а Габриэла — о политике, два супермозга. Габриэла даже диссертацию уже начала писать, что-то про Ближний Восток. Она когда-нибудь станет послом, на что угодно поспорю. В споре с тобой я ведь тоже выиграла.

Она нагнулась вперед, чтобы посмотреть Адаму в лицо.

—

А что, тут в университете можно изучать политику? — спросил Адам.

— Конечно, ты тут что хочешь можешь изучать, — сказал Марек. — Но выглядят как абитуриентки. По здешним женщинам вообще не разберешь, сколько им лет.

Возле кондитерской они остановились. Очередь доходила до дверей.

— Тут ты каждый день можешь покупать булочки или яблочный штрудель с ванильным соусом, — сказала Катя.

— Каждый день свежая манна, — сказал Адам.

— Они же обещали что-то испечь, — сказала Эвелин.

Ей не хотелось останавливаться. Только когда они шли, она чувствовала себя уверенно.

— Я же вам еще не рассказала, что звонила госпожа Ангьяль, — сказала Катя.

— Госпожа Ангьяль?! — воскликнул Адам. — А откуда у нее твой номер?

— Наверное, Михаэль дал.

— Замечательно. Он что, не заплатил?

— Она просто хотела узнать, как у нас дела.

— И что она сказала?

— Ничего особенного — только чтобы ты ей как-нибудь позвонил.

Адаму пришлось чуть отойти в сторону, чтобы дать выйти двум женщинам с большим тортом.

— Пойдемте, тут еще долго стоять, — сказала Эвелин.

— Но тогда мы придем с пустыми руками, — сказала Катя.

— Ну и что? Зато вовремя.

Эвелин потянула Адама дальше. Катя и Марек пошли за ними.

— А если тебе вдруг захочется назад, на свою виллу? — спросил Адам и подождал, пока Катя снова возьмет Эвелин под руку.

— Не захочется, — ответила Катя и поцеловала Марека.

— Ну пойдемте! — сказала Эвелин.

— Адаму стоит только начать, — сказала Катя, — когда ты раскрутишься, вы всюду сможете жить, почти всюду.

— Да это все слова! Где мне раскручиваться? Здесь все по-другому, совсем по-другому. Еще пару дней назад я думал, что у нас есть выбор, но теперь все в прошлом, неужели ты не понимаешь?

— Нет, а почему в прошлом? — сказала Катя.

— До Адама дошло, — сказал Марек, — что теперь везде будет одно и то же, хрен редьки не слаще — так говорят, да?

— Да, хрен редьки не слаще, — сказал Адам.

— Адаму ничто не поможет, даже если он переселится в Польшу, — сказал Марек. —

Но лучше жевать этот хрен здесь, чем там.

— Пока есть что жевать, — сказал Адам.

— Да ладно вам, — сказала Катя. — Заладили, прям как на похоронах. Вы вообще верующие?

— Ты про то, не смущает ли нас, что номер дома — тринадцать? — спросил Адам.

— Нет, вы верите во что-нибудь, в Бога или во что-нибудь такое?

— С чего ты взяла?

— Я просто спрашиваю.

— А ты?

Катя отрицательно покачала головой:

— Меня тут уже спрашивали, католичка я или протестантка. По крайней мере, у меня муж-католик.

— Ой, нет, нет, никакой я больше не католик, я тебя умоляю, — сказал Марек и поднял свободную руку, словно защищаясь.

— Надеюсь, мой перс меня об этом не спросит, — произнес Адам.

— Да нет, никаких проблем.

— Эви даже крещеная, это все ее благочестивая бабушка, правда?

— Да, — сказала Эвелин, — но на том все и кончилось.

— Тогда я наверстаю упущенное, все равно все скоро толпами побегут креститься, — сказал Адам.

— Ох, не надо было мне об этом заговаривать.

— Ты только посмотри, к чему привели эти две тысячи лет. Они возмущаются нашими дубиноголовыми политиками, потому что те верят в то, что средства производства больше не должны находиться в частной собственности…

— Не надо, я прошу тебя, — вдруг сказала Катя совершенно серьезно. — Если мне чего и не хочется никогда больше слышать, так этого.

— Да не в этом дело, это я еще могу как-то понять! Но все остальное, ну не доходит до меня, как взрослый человек может всерьез верить в вечность, в грех, в ад и во всю эту дребедень.

— Когда с утра до вечера внушают, еще и не в такое поверишь.

— Это не оправдание, — сказал Марек.

— Вот так, понятно? Мой дядя, брат моей мамы, тоже был членом партии и в нее верил. Но в шестьдесят восьмом у него это прошло, после Дубчека этому раз и навсегда пришел конец, — сказал Адам.

Эвелин уже различала впереди очертания дома. В большинстве окон горел свет, вид был очень торжественный.

— Нельзя так сравнивать, — сказала Катя. — В каждом человеке есть какая-то религиозность, с этим ничего не поделаешь.

— Разве я что-то не то говорю? Скажи, я не прав?

— Слушай, Адам, что ты так переживаешь? — сказала Катя. — Тебе вообще до лампочки должно быть, во что они все тут верят.

— До лампочки, — повторил Марек. — До лампочки!