Ад
Шрифт:
— Подожди, подожди, Андрей! Это что же, и милицейские рации не работают?
Тот пожал плечами. Мэр откинулся на сиденье и крепко потер рукой лоб.
— Что творится! — по-бабьи жалобно повторил он и снова повернулся к нам. — А у вас ничего не слышно? Ведь журналистский телефон, хоть и от рождения испорченный, в диапазоне сплетен работает бесперебойно.
Мы с Алексиевским переглянулись.
— Нет, Олег Сидорович, — немного оскорбленно ответил Иегудиил Шнеерзон, — ничего не слышно. Впрочем, я занимался спешными делами, а
— Беловода я искал везде, где только можно, — вырвалось у меня.
— Беловода? — рассеянно переспросил мэр, думая о чем-то своем. И вдруг вздрогнул: — Беловода?!.. А зачем его искать? Если Мельниченко до полигона добрался, то, наверное, Вячеслав Архипович дома сидит.
— Нет его дома, — тихо произнес я.
— Как это нет?!
— Нет. Отсутствующий. Исчезнувший. Еще со вчерашнего дня.
— Что, и ночью домой не приходил?
— Нет. Лишь созвонился в три часа ночи с племянницей, с которой мы у него дома ночевали. — Алексиевский на эти слова ехидно ухмыльнулся. — Сообщил ей, что задерживается у какого-то сотрудника. Что-то они там просчитывают.
— Фамилию сотрудника не называл?
— М-м-м… Лохов, кажется.
Мэр задумчиво забарабанил пальцами по боковому стеклу, за которым скорость впрессовывала в непрерывность пространства деревья, фонарные столбы, киоски и замерших прохожих на тротуарах. А потом протянул, будто вздохнул:
— Та-а-ак… Этого нам еще только недоставало.
Он прекратил свои барабанные упражнения и смешно согнулся, смотря через лобовое стекло на тучу, которая угрожающе разрасталась. То ли сама по себе, то ли от нашего перемещения.
— Та-а-ак… — повторил он и, обернувшись, серьезно посмотрел мне в глаза. — Точно — Лохов?
Я на мгновенье задумался:
— Точно.
— А племянница, которая с тобой у Беловода ночевала и разговаривала с ним, это — Лариса Яременко с «Рандеву»?
— Точно, — меня словно заклинило на одном слове.
— И сегодня Вячеслав Архипович еще домой не приходил?
— По крайней мере за пятнадцать минут перед вашей пресс-конференцией его телефон не отвечал.
— А-а-а, телефон, — махнул рукой Паламаренко. — Они что-то сейчас вообще не работают. Даже «атээсные» на ладан дышат. Надо будет кое с кем крупно поговорить. Распустились все во время выборов этих идиотских. Хозяина забыли, лахудры!
И он, вытащив из бардачка большой блокнот, начал что-то быстро писать. На ходу это делать было весьма неудобно, но Паламаренко старался. Даже капли пота выступили на его складчатом, каком-то носорожьем, затылке.
Алексиевский, до этого времени тихо подремывавший рядом со мной (то ли делая вид, что дремлет), вдруг проснулся и попробовал через плечо мэра заглянуть в блокнот: а что это там пишет Олег Сидорович? Но я толкнул его локтем в бок, и он успокоился, недовольно покосившись на меня.
Паламаренко вырвал исписанный лист, сложил его вчетверо и сунул в карман джинсовой рубашки водителя.
—
Водитель энергично кивнул головой. Теплая волна признательности щекотливо всплеснулась в моей груди: все-таки есть еще люди на этом свете! Даже неудобно стало перед Паламаренком.
— Спасибо, Олег Сидорович, — смущенно произнес я. — Честно говоря, все мы немного волнуемся: и я, и Лариса Леонидовна. Хотя, может, и рановато шум поднимать, но…
— Не рановато, — мрачно перебил меня Паламаренко, не поворачивая головы. И вздохнул: — Дело в том, Роман Ефимович, что недаром сегодня на пресс-конференции Гречаник вопрос о родственных связях подняла. Не напрасно… Но не могу же я запретить взрослому человеку работать там, где ему нравится. И только из-за того, что он является моим зятем. Это же не демократично, а, Роман Ефимович?
— Н-не демократично, — неуверенно согласился я, не понимая, при чем тут зять мэра.
Паламаренко повернулся ко мне и констатировал этот факт:
— Не понял… — и немного помолчал. — Но все равно теперь узнаете. Мой зять работает в «Луче».
Смутная догадка мелькнула у меня.
— Фамилия его Лохов, — подтвердил ее мэр, снова поворачиваясь лицом к дороге. — И вчера вечером я Николая вместе с дочерью и внучкой проводил на море. Они в отпуске…
— Значит… — ахнул я.
— Значит, значит, — вспыхнул Паламаренко и набросился на водителя. — Чего плетешься, как улитка под градусом? Гони быстрее! Все сгорит, пока доедем. Концов потом не отыщем.
В машине воцарилось тяжелое молчание. Несмотря на закрытые окна «Таврии», в ней начал ощущаться запах гари, мазута и почему-то каких-то пряностей. Сзади послышался вой сирены, который все усиливался, усиливался, вползая скользкими и длинными червяками в уши, и тогда, когда это стало просто невыносимо, мимо нас промелькнули четыре красные с белыми полосами пожарные машины. За ними пристроился белый «форд»-микроавтобус. Вой сирен стих почти мгновенно.
— Во, проснулись, — закашлялся Алексиевский, провожая машины взглядом.
Его никто не поддержал. Паламаренко, окаменев, уперся взглядом в лобовое стекло, а я размышлял о том, нужно ли говорить ему про чертежи, принесенные Беловодом с работы и переданные Ляльке с Дмитрием. Мне очень хотелось рассказать мэру об этом. И если бы рядом не было Алексиевского, я бы, наверное, так и сделал. Но присутствие Эдуарда Пивонова и других субъектов иже с ним в одной шкуре меня останавливало.