Абьюз
Шрифт:
Я так не умею.
Если человек мне дорог, плох он или хорош, я буду до последнего держаться за него. Я так во многом не соглашался с Синтией, во многом осуждал Ральфа, но я не мог пойти против них, потому что любил.
Даже когда понял, что дорога, выбранная этими двоими, всех заведёт в тупик, я ничего не делал, потому что боялся причинить им боль или потерять их.
Я не умею отпускать тех, кого люблю. Это, наверное, хорошо. Но то, что я не могу противостоять тем, кто мне дорог – моя слабость.
У
И если оступлюсь в ближайшее время, меня выбросит. Ни деньги, ни договоры, ни угрозы, ни уговоры не помогут. Если я оступлюсь ещё раз, выбрав Синтию или Кинга, она уйдёт.
Во время гангрены загнивающий орган следует удалить, чтобы не заразился весь организм. Катрин отлично разбиралась в медицине и, как любой хирург, умела действовать очень жёстко.
Я тоже принял решение. Я не потеряю мою новую жизнь.
Но… сердце болело, когда вставал выбор: либо Катрин – либо Синтия. В очередной раз я давал слабину. Мне следовало сказать Синтии, что мы должны поговорить по телефону, поговорить завтра, что нам вообще не о чем разговаривать!
Но вместо этого я кручу руль и жму на педаль газа, сокращая расстояние между нами.
Мне в детстве, бывало, снился кошмар. Я один, на тонкой, покрытой льдом дороге, а вокруг – мрак. Почти такой же густой, как сейчас – не метафизический, иносказательный, символический; а настоящий, реальный – во плоти. Просто темнота, за которой ничего нет и из которой все мы родом.
Я не понимал, откуда я и куда иду, но остро чувствовал своё одиночество, но не знал, как положить конец путешествию, найти людей, отыскать пусть маленький, но огонёк.
Удивительно, но в темноте границы стираются. И временные – тоже. Сейчас, если бы не автомобильный салон, если бы не Катрин, можно подумать, что сквозь мрак я еду в Кристалл-Холл прошлых лет.
С щемящей болью в сердце я думал о тех, кто никогда не увидит моей свадьбы, невесты, моих детей.
Я знаю, Катрин понравилась бы им всем – маме, отцу, дяде Винсенту. Она наверняка бы нашла общий язык со Стеллой, моей дорогой кузиной.
А вот Ральфу бы Кэтти не понравилась. Ему по-настоящему не нравился никто. Он и любил-то людей не благодаря зарождающейся к ним симпатии, а вопреки неприязни.
Сложный был человек.
Дорога в очередной раз вильнула и плавно вывела к гаражам. В прошлом веке здесь были конюшни, с одними из самых дорогих лошадей в мире, лучшими племенными жеребцами и племенными кобылами.
Теперь пришёл черёд автомобилей.
Мне нравятся машины – их скорость, возможности, комфорт. Но иногда я скучаю по лошадям, потому что в них было то, что нет ни у одного автомата, как бы совершенен он не был – душа.
Синтия шагнула из погружённого
– Ты не слишком торопился, – по-кошачьи сверкнула она глазами. – Я ждала твоего приезда ещё полчаса назад.
– Что за срочность, Синти? Для чего ты меня позвала?
– Ты приехал не один? – нахмурилась сестра. – Зачем ты приволок её с собой?!
– А что я должен был делать? – развёл руками я. – Ты же знаешь, как я не люблю скандалы?
– Ты предпочёл скандал со мной скандалу с ней? – сухо поинтересовалась она.
На краткий миг меня обуяла такая злость, что просто не знаю, как я сдержался.
– Синтия, я тащился в такую даль, чтобы выслушать этот нелепый вопрос? Катрин – моя жена…
– Пока – нет.
– Скоро станет ею. И я советую тебе привыкнуть к тому, что твои желания стоят не выше её. Научись с этим жить.
– Её присутствие всё усложняет.
– Что именно?
– Она может помешать…
– Чему?
Снежинки, кружащиеся в воздухе, мягко падали на её распущенные волосы, делая похожей на тех суровых зимних духов, что уходят с земли с первым теплым дыханием весны. Снежная Королева перед мальчиком, которому почти удалось сложить слово «Вечность» из осколков льда.
Такая всесильная и прекрасная! Но лишь до тех пор, пока спит Герда.
– Пошли, – схватив меня за руку, Синтия потянула за собой.
– Куда? – не спешил я исполнять её каприз.
– Просто – иди за мной.
– А как же Кэтти? Не думаю, что оставлять её здесь одну хорошая мысль.
Синтия поколебавшись, кивнула:
– Хорошо, отнесём её в дом. Спать в кровати ей будет гораздо удобнее.
– А если она проснётся?
– Не проснётся, – уверенно пообещала Синтия и прежде, чем я успел сказать что-то ещё, прежде, чем успел возразить, открыла дверцу машины, положив на белый лоб спящей девушки два пальца, словно оставляя невидимую вмятину между двух тонких бровей.
Лицо Кэтти сделалось безмятежным до такой степени, что я встревожился:
– Ей это не навредит?
– Успокойся, – сверкнула хищными жемчужными зубками в полумраке Синтия. – Я знаю, как ты ею дорожишь. И не наврежу ей. А теперь давай-ка, неси её в дом.
Ночной воздух столь ранней весны мало чем отличался от зимней поры Он витал белым облачком над губами, оседал лёгким инеем на ресницах.
Ещё не хватало, чтобы Кэтти простудилась! Осторожно поправив на ней шубку, накинув на голову капюшон, я поднял её на руки и отнёс в дом.