Абсурдистан
Шрифт:
— Очень. Но у меня самого есть очень даже неплохие, мисс. — Я обхватил свои груди ладонями и потер соски, так что они стали твердыми. Другие барменши, как всегда, засмеялись.
— Пусти Мишу за стойку! — закричала одна из них.
— Ну и насмешили же вы меня, мистер! — сказала новая барменша и дернула меня за волосы. — Но когда за стойкой бара я, ты должен смотреть на мои титьки. Мне не нужна конкуренция.
— Ой! — воскликнул я. Она сделала мне больно. — Я же только пошутил.
Она перестала дергать меня за волосы, но все еще
— Ты еврей? — спросила она меня.
Услышав слово «еврей», Макс немедленно проснулся.
— Что-что? — спросил он. — Что ты сказала?
— Да, я нецерковный еврей, — ответил я с гордостью.
— Так я и думала, — сказала девушка. — У тебя совершенно еврейское лицо.
— Погодите минутку, погодите минутку… — пробормотал Макс.
— Какое у тебя хорошенькое личико, — продолжала девушка. — Мне нравятся твои голубые маленькие глазки, мистер, и твоя большая жирная улыбка. О, если бы тебе слегка похудеть, ты бы мог стать одной из этих толстых кинозвезд. — Она протянула руку, чтобы потрогать меня за подбородок, а я наклонился, чтобы поцеловать эту руку, в нарушение неписаных законов бара.
— Меня зовут Миша, — представился я.
— А мое имя в баре — Дезире, — сказала она, — но я скажу тебе свое настоящее имя. — Она наклонилась через стойку, ее дыхание, благоухающее запахами фаст-фуда, рывком перебросило меня из антисептического прозябания Эксидентал-колледжа в настоящую жизнь. — Меня зовут Руанна.
— Привет, Руанна, — сказал я.
Она шлепнула меня по щеке.
— В баре называй меня Дезире, — прошипела она.
— Прости, Дезире, — исправился я. Я даже не заметил боли — так захватила меня перспектива узнать ее настоящее имя. В этот момент какой-то клиент позвал Руанну, чтобы слизнуть с ее декольте соль и лимонный сок. Я не удержал в памяти, как он сунул свой прыщавый нос между ее грудями, а также его чавканье, но отчетливо помню, какой величественный вид был у Руанны, когда она выпрямилась и вытерла остатки сока мокрым полотенцем.
— Вам, еврейским мальчикам, нужно положить сюда немного мацы? — закричала она мне и Максу.
— Минутку,
— Не-а, — ответила Руанна. — Но у меня есть друзья.
— Кто же вы тогда? — не унимался Макс.
— Наполовину пуэрториканка. Наполовину немка. А еще наполовину мексиканка и ирландка. Но воспитана я главным образом как доминиканка.
— Значит, католичка, — заключил Макс, удовлетворенный тем, что она не еврейка.
— Мы были католиками, но потом пришли эти методисты и дали нам еду. Так что мы вроде как… о’кей, теперь мы методисты.
Этот теологический диспут чуть не довел меня до слез. Вообще-то в тот момент я плакал охотно, счастливыми слезами, и они стекали на мое изувеченное багровое насекомое, которое заявило о своем присутствии. Наполовину пуэрториканка. И наполовину немка. И наполовину мексиканка и ирландка, и все остальное в придачу.
После того как закончилась смена Руанны, я повел ее к себе в гости, на мой огромный «чердак», и в смешной русской манере сразу же сказал, что я ее люблю.
Не думаю, что Руанна меня услышала, но ее впечатлил стиль моего жилища.
— Ну ни фига себе! — воскликнула она, и ее хриплый голос отдавался в моей квартире, которая была величиной с ангар. — Думаю, наконец-то я это сделала. — Она окинула взглядом мою небольшую коллекцию произведений искусства. — Почему у тебя по всему дому эти гигантские пенисы?
— Эти скульптуры? О, наверное, это часть бранкузианского мотива [3] .
— Ты педик?
— Кто? О, нет. Хотя среди моих друзей есть гомосексуалисты.
3
То есть в стиле Бранкузи. Бранкузи, Константин (1876–1957) — румынский скульптор-абстракционист. На творчестве Бранкузи отразился его интерес к примитивной скульптуре африканских народов.
— Что ты только что сказал?
— Гомосексуалисты…
— О господи! Кто же ты все-таки? — Она рассмеялась и двинула меня в солнечное сплетение. — Я просто дурачусь, — сообщила она. — Играю.
— Продолжай играть, — попросил я, улыбаясь и потирая живот. — Я люблю играть.
— Где ты спишь, увалень? Не возражаешь, если я буду тебя так называть?
— В колледже меня называли Папаша Закусь. Вот эта лестница ведет к моей кровати.
Моя кровать была чем-то вроде шведских нар, которые нехотя принимали мою тушу. Они издали душераздирающий скрип, похожий на ворчание, когда мы с Руанной улеглись вместе. Я хотел снова объяснить ей, на этот раз подробно, что люблю ее, но она сразу же поцеловала меня в губы и обеими руками потерла мои груди и животы. Она расстегнула мне брюки. Потом отстранилась и печально на меня взглянула. «О, нет», — подумал я. Но она лишь сказала:
— Ты славный.
— Правда? — Я вытянулся на кровати. Я потел и непристойно покачивался.