Абсолютное программирование

Петров Сергей

Я отдернул палец от клавиши, как от раскаленной. Черт, чуть не вляпался. Перевел дыхание, успокоился. Так, смотрим внутренний формат файла. Нормальный формат, без отклонений. Ничего лишнего не приклеено, все, что положено, присутствует. Запускаем распознаватель образов. Все в норме, никаких посторонних элементов на изображении нет. Последняя проверка – на признаки стеганографии. Есть такая технология, позволяет в графические файлы, незаметно для зрителя, впихнуть дополнительную информацию. Ждем… Оп-па! Вот это да! Три признака из пяти! Господи, Спаситель, Всеблагой, Всемилостивый, уберег от греха, не дал погибнуть! Вот так оно всегда и бывает: чуть возомнишь о себе, заест гордыня – и конец тебе. Дьявол стоит за левым

плечом, караулит. Я только что почувствовал смрадное его дыхание, и тяжесть его копыта на плече еще жжет и гнет к земле. Но нет, не в этот раз. Еще поживем.

Девятка! Стопроцентная девятка! Немедленно в спецгруппу, пусть разбираются и с девкой с этой, и с папашкой ее и с французиком тоже. Не видать ей больше Ниццы, как своих ушей. Да и жива будет вряд ли. С врагами Родины разговор короткий. Даже если анализатор ошибся, и никакой стеганографии в файле нет, все равно им не поздоровится. Штрафных баллов на личный счет накидают – будь здоров. Считай, крест на карьере.

…И тут включился я. Я чувствовал, как напрягаются мышцы моего хозяина, неся указательный палец к клавише «девять». Все-таки дурачье придумывало эту систему. Чисто по-нашему сделано! Нет, чтобы пронумеровать грехи от единицы до десяти, и пусть ноль обозначает самое страшное преступление, или вообще сделать девятибалльную систему. Так нет же, оказалось, что ноль – самая безобидная категория, а девять – самая тяжкая, но расположены-то они на клавиатуре рядышком! Так что мне достаточно чуть-чуть дернуть палец Петра, нацеленный на клавишу «девять», вправо, – и письмо, в котором фотография круглолицей девушки заключает в себе подробнейшее разведдонесение о черных невидимых каракатицах, уносящих в черное небо черные боеголовки, отправляется во Францию с оценкой «ноль»…

Я тупо сидел перед опустевшим экраном, парализованный ощущением свершившейся непоправимой беды. Это конец. Я не знаю, что произошло. Какая-то судорога. Операторская ошибка. Усталость. Сумасшествие. Не знаю. Но письмо, которое должно было погубить директора института и его дочь, на самом деле погубило меня. Уже ничего не поправить. Надо встать, выключить компьютер, и идти в заградотряд. А там – будь, что будет. Я конченый человек.

А может, ничего страшного? Ну и что ж, письмо как письмо. Их за сутки только через наш зал проходит с десяток тысяч. Авось, последконтроль не заметит, что я отправил фотку с признаками стеганографии. Там же тоже люди, им тоже свойственно ошибаться. Если я ничего никому не скажу, может, и пронесет.

Трусливое решение на несколько минут притупило ощущение страха. Я даже смог заставить себя открыть очередное письмо. Но, сколько ни вчитывался в его строки, смысла не улавливал. Когда же обнаружил, что перечитываю его, по крайней мере, в пятнадцатый раз, понял, что надо идти.

Я не смогу жить со своим страхом. Результаты последконтроля проявятся через три дня. Все эти три дня я буду мучиться неизвестностью, поминутно ожидая, что войдет офицер в мундире с ярко-зелеными петлицами, молча укажет на меня пальцем, и я поплетусь за ним в неизвестность, а все присутствующие станут прятать взгляды, отворачиваться и делать вид, что ничего такого не замечают. Нет, уж лучше пусть все произойдет сразу.

Кто я такой? Винтик в гигантской машине, огонек в пламени великого костра, песчинка в пустыне… Ни роду, ни племени. Сын своей Отчизны. Мне ли, ничтожному, скрывать от нее, матери, свои ошибки и проступки? К кому, как не к ней, пойти мне и покаяться в своем грехе? Она добрая и ласковая. Она поймет и простит. А не простит – значит, так тому и быть. Значит, заслужил. Да будет так.

Я вернул оставшиеся неразобранными письма супервизору, выключил компьютер и встал. Краем глаза заметил удивленные взгляды соседей. До перерыва еще десять минут, вставать запрещено. Плевать. Я сюда уже не вернусь. Из своей стеклянной будки

пялился на меня начальник расчета, шаря руками по пульту в поисках телефонной трубки. Под этими взглядами, как сквозь строй, я прошел через весь зал к маленькой неприметной двери. Глазок висевшей над ней телекамеры холодно изучал мою приближающеюся фигуру. Я даже не успел протянуть руку. Щелкнул электрический замок, и дверь открылась. За ней стоял тот самый офицер, и зеленые бархатные петлицы двумя наклонными стрелами лежали на лацканах его мундира.

Глава 11.

Чистка

Бесцветный недвижимый взгляд уперся мне в переносицу. Спиной я чувствовал напряженное внимание зала. Бежать некуда.

– Доброволец Лобанович! Номер 044849! Во имя России! – вскинул я сжатый кулак.

– Во имя России. – Приветствие офицера заградотряда не столь энергичное, как мое. Можно сказать, вяловатое. Позволь себе такое рядовой доброволец – и не помогло бы даже искреннее раскаяние. – В чем дело, доброволец?

– Товарищ старший товарищ второго ранга! Мною допущена ошибка первой категории!

Бесцветный взгляд оторвался от моей переносицы и переместился за спину, в зал. Не оборачиваясь, я ощутил, как тяжесть этого взгляда, словно асфальтовый каток, плющит интерес невольных зрителей. Люди втягивают головы в плечи и прячутся за мониторами. Подавив слабые проявления человеческих чувств, взгляд вернулся ко мне.

– Входите, – просочилась между бледными губами короткая сухая команда.

Я шагнул вперед, мимо посторонившегося офицера. Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Пустая комната. Крашеные туалетно-зеленой краской голые стены. Стол. Сейф. Три телефона: черный, красный и белый. Трубка белого снята и лежит на столе. За столом – единственный в комнате стул. Забранное решеткой окно. Все.

– Здесь, – офицер ткнул пальцем в центр помещения. Я строевым шагом прошел в указанное место и вытянулся по стойке «смирно». Тоскливая безнадежность холодным комком застряла в груди.

Офицер, скрипя сапогами, прошелся туда-сюда у меня за спиной, остановился у окна. Помолчал. Я тоже молчал, ожидая вопросов. Или сочувствия?

– Ну? Что молчите? – пресек нелепую надежду бесцветный голос из-за спины.

– Товарищ старший товарищ второго ранга! Мною допущена ошибка первой категории! Пропущено почтовое сообщение номер два – четыреста тринадцать – ноль три, содержащее признаки стеганографии.

– Признаки чего?

– Признаки стеганографии, товарищ старший товарищ второго ранга. Три признака из пяти!

– И что же вы предприняли для устранения ошибки?

Кажется, он ничего не понимает.

– Я немедленно доложил об ошибке вам, товарищ старший товарищ второго ранга!

– Я это вижу, доброволец! Я спрашиваю, что вы предприняли для устранения своей ошибки?

Я растерялся. Этот человек понятия не имел о технологии обработки сообщений на подведомственных ему боевых постах. Он, кажется, даже не знал, что такое стеганография. Я, видимо, свалял большого дурака, обратившись к нему. Если и остальные наши контролеры имеют такой уровень специальной подготовки, то мне ничего не грозило. Раньше не грозило.

– Я… Ничего, товарищ старший товарищ второго ранга… Ничего не предпринял. Сообщение ушло.

– Вы доложили начальнику расчета?

– Нет, товарищ старший товарищ второго ранга. Я сразу к вам.

– Плохо. Ладно, – он взял трубку черного телефона. – Романов! У меня тут твой Лобанович. Утверждает, что допустил ошибку первой категории. На, поговори с ним.

Офицер нажал на телефоне клавишу спикер-фона.

С начальником расчета разговор оказался более конкретным. По мере того, как тот выяснял у меня обстоятельства дела, я чувствовал, как растет интерес офицера заградотряда. К моменту, когда из спецгруппы подтвердили наличие стеганографического сообщения, он уже знал: я враг и вредитель.