Абраша

Яблонский Александр Павлович

...

P.S . Всё хотел тебе написать, да забывал. Что меня всё время мучает: и на допросах у следователя, и по ряду других мелких признаков я убедился и убеждаюсь, что им всё известно. Известны не только мои мысли – я их особенно и не скрывал, но и фразы, выражения, слова, которые никто, кроме тебя и Таты и слышать не мог (Николенька не в счёт, он был малышом, потом повзрослел, конечно, но на него подумать не могу!). Откуда? Я всё время об этом думаю, и никак не могу понять. Мистика какая-то. Причем страшная.

Твой С.

...

Подлн. доставлен адресату. Копия пришита к делу №…/… « Лингвиста ».

Майор Хохлов В. Г.

Дорогой Саркис Саркисович! Забегал к тебе на минутку, но меня не пропустили: во время обхода нельзя. В справочной обрадовали, сказав, что состояние твое стабильное, а одна знакомая милая докторша – подполковник мед. службы, уверила, что такие опухоли они удаляют, как семечки щелкают, и после операции ты будешь «совсем, как новенький!» Так что держи хвост пистолетом (скорострельным!).

Забегал к тебе, чтобы справиться о самочувствии, обнять и поблагодарить за твою мудрую седую красивую голову. Вот заболел ты немного, а мы без тебя как без рук. Спасибо за советы, в частности по поводу С-кого – ты наверняка помнишь. Всё сделали, как ты рекомендовал – замечательно получилось, а получится еще лучше – всё складывается, как по нотам, ты нашел оптимальный вариант (прилагаю копию копии его письма). С меня бутылка «Юбилейного» – твоего любимого. Так что поправляйся. Передаю апельсины, яблочный сок и пирожки с капустой – удивительно вкусные. Их специально для тебя жена Николая Сергачева – Ирина приготовила. Она редкая кулинарка. Погода хреновая. Мокрый снег. Но к твоей выписке обещали «сухую солнечную» (если обманут, получат по статье 58 – 1а!).

Из Сергач. выходит хороший аналитик – с твоей легкой руки. Я фактически

передал ему рутину по делу « Лингвиста » и переключил на него « Лесника ».

Поправляйся!

Жму руку.

Твой Кострюшкин.

* * *

14-е…

Господи, какой ужас! Это просто кошмар! Они только что ушли – сейчас уже 3 часа ночи, а я никак не могу успокоиться. Они уезжают!!! Катерина, моя Катюха, русопятая от кончиков волос до попы – в Израиль!! Да и Кузя – тот еще Еврей Евреич! Мама, кажется, у него полукровка. Да и то, не точно. А папа – хохол! Впрочем, это и не важно. Важно – уезжают – насовсем – в другую страну, чужой язык, чужие нравы, обычаи, всё чужое. Когда отсюда сматывают удочки настоящие евреи, это понятно, я сама бы на их месте драпала, не оглядываясь, от этих первых отделов, полупьяной гопоты, от всех этих сафоновых, суровых, бубеновых, которые сгинули, и новых, нарождающихся шафаревичей, кожевниковых, кочетовых и прочей сволочи. Но Кузя с Катюхой – два курносых беленьких грибочка, они-то никогда ни при какой погоде с антисемитской мразью не сталкивались. Господи, как же я без Катюни? Больше ни с кем не поделиться, не посплетничать…

15 апреля…

Вчера не дописала, не могла собраться с мыслями. Наверное, они правильно делают – я так бы не смогла, – но правильно. Не они первые, не они последние. И еще не известно, куда они после Вены направятся. Дай Бог им удачи. Ужас весь в том, что навсегда! Навсегда я теряю близкого человека, никогда больше не увижу мою Катерину, а ведь вся жизнь – с горшка – прошла с ней.

А еще я очень испугалась за Коку. Даже не знала, как ему сказать. Испугалась потому, что «дурной пример заразителен». (Дурной – не дурной, не в этом дело – заразителен !). Тем более что, как мне казалось, почва для такого решения у него подготовлена. Он уже не один раз заводил разговор об Ариадне Скрябиной – запала она ему в душу. Это стало какой-то Idée fixe: быть с обиженными, с оболганными, как он говорит. Когда я ему возразила, что Ариадна, как-никак, вышла замуж за иудея – прекрасного поэта, кстати, Довида Кнута, посему переход в веру мужа не такая уж редкость, он взорвался, накричал на меня, что я ничего не понимаю, фыркнул и хотел уйти. Правда, потом отошел и пытался мне объяснить, что мои слова – это перепевы мнений людей либо безграмотных, либо юдофобски настроенных, которым невмоготу признать величие Ариадны, поперек горла ее жест, а переход в иудаизм в том историческом контексте был именно жестом свободного мужественного и принципиального человека. Он, как всегда, прав: дочь великого русского композитора до Кнута уже дважды была замужем и оба раза за иудеями – один раз за композитором Лазарюсом, а другой – не помню, за кем, – но в иудаизм не переходила; сделала она это только перед лицом непосредственного вторжения немцев, зная о судьбе еврейства на оккупированных территориях, то есть сознательно бросала вызов наци. Кока добавил: это была «брошенная им в лицо перчатка», демонстративный «шаг вперед» – в «строй гонимого и убиваемого народа» (когда Кока разгорячится, он начинает очень уж красиво излагать). Я опять, дура, попыталась возразить ему, что, не умаляя героизма этой женщины, принявшей гиюр буквально накануне нацистского вторжения и разгрома Франции, не понимаю, как можно было рисковать ребенком – беззащитным новорожденным мальчиком, которому она сделала, как и положено, на 8-й день обрезание, находясь на нелегальном положении, в самый страшный для нее 43-й год, когда она занималась отправкой еврейских детей в нейтральные страны и доставкой во Францию оружия, возглавляла штаб еврейского партизанского отряда в департаменте Од, то есть находилась ежесекундно в одном шаге от смерти или концлагеря, – она же рисковала не собой, а маленьким Йосей. Причем она не была наивной француженкой, верящей в «цивилизованность» немцев: она писала – кричала – в своих статьях задолго до катастрофы, когда еще Европа благостно взирала на кровавые забавы жизнерадостных арийцев, о том, что ждет Европу и еврейство под нацистами. Осознавая всё, пошла на это – не по-ни-ма-ю!  – Кока долго молчал, потом сказал: «и не поймешь». Тогда меня осенило, что, будь он на месте Ариадны Скрябиной, мог бы поступить так же. Идея встать в «один строй с обиженными…» – Что ему может взбрести в голову? Особенно после Катькиного решения об отъезде! Ведь собиралась же «взойти в Иерусалим» Ариадна. – Господи, помоги мне, грешной. Может, и он надумает на Землю Обетованную? – Ну, это – без меня! А ведь может!..

17-е…

…Нет, не может!!! Всю ночь не спала, перебирала в памяти каждый день, и вспомнила его спор с Кузей – месяца за два до Катькиного сообщения. Тогда я не придала спору никакого значения – выпили немного, посему заспорили: что еще делать, не танцами же – обжиманцами заниматься. Катька сидела, вязала и очень внимательно прислушивалась к спору – слишком внимательно, раньше эти темы ее не волновали…

А завелись они с Кузей, уцепившись за строчки Ахматовой: «Но вечно жалок мне изгнанник, как заключенный, как больной…» – это как бы в ответ на ее более раннее: «Мне голос был…». Кузя вскипел: мол, Ахматовой жалко, как больного, Бунина, или, может, Ходасевича, или Алданова, или – он долго сыпал именами, – «а это цвет и русской словесности, и индикаторы ее совести». Кока даже оторопел от такого натиска и не знал поначалу, что ответить. Кузя же, который обычно Коке в рот смотрел, ободрился и продолжал, что, в этом случае, Ахматовой не жаль Алексея Толстого – «не больного и не заключенного», купавшегося в роскоши и т. д., – но на его – Кузин – вкус, Бунин, в нищете, в Грассе, создающий «Темные аллеи» в тысячу раз ближе и дороже, нежели Алексей Т. в своих поместьях, на своих авто, со своими уникальными трубками, вымучивающий свой блядский «Хлеб» и облизывающий Сталину все места. – Я такой прыти от тихого Кузи не ожидала. Чтобы сбавить обороты, я встряла и сказала, что, во-первых, не надо даже произносить по соседству имена Ахматовой и последнего Толстого, во-вторых, и это главное, правы обе стороны – и Ахматова («я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был»), и ее оппоненты («оставь свой край глухой и грешный»), ибо это – известнейшая оппозиция «СВОБОДА» или «РОДИНА». На меня посмотрели, как на заговоривший чайник. Кока помолчал и поддержал: «там, где мой народ, К НЕСЧАСТЬЮ, был…» – не в роскоши, а в несчастье. То есть не с сервильным Толстым призывается Ахматова быть, а с несгибаемым Шаламовым. Кузя ответил, что неизвестно, как бы поступил тот же Шаламов, будь у него возможность «сделать ноги» из «соц. рая». Кто такой Шаламов, я не знаю. Пока я говорила, они еще выпили и поначалу успокоились. Кока продолжил, что, наверное, честнее быть со своим народом, особенно, если народ в беде. Как можно бросить близких? Представь, обратился он к Кузе, что Корчак бросает детей, идущих в газовую камеру, и спасается за границей. Или Ариадна Скрябина, ставшая Саррой Кнут – не это ли высшее подвижничество, высшая ступень человеческого благородства и мужества? – Он всё время мысленно обращается к Корчаку и Ариадне, не нравится это мне… – Но Кузю было не сбить: «ну, ты сравнил»… – далее был ненормативный пассаж. Вообще, в тот вечер мы с Катюней наслушались много новых слов… «Сравнил беспомощных детей, идущих на страшную смерть, и нацию, уничтожаемую только за то, что она – такая нация, а не другая, уничтожаемую планомерно и безжалостно, – с бандитской шайкой, захватившей страну и народ, которые не только покорно, но с радостью насилие над собой терпят» – это Кузя. Никогда не предполагала в нем столько «гражданской активности». Интересно, это в нем «от рожденья», и он удачно тихарил, или он к эмиграции подготовился… Кока переехал в другую плоскость: а «наши песни и наши иконы, и над озером наша сосна»… – Кузя подхватил: «журавль у ветхого колодца, над ним», – не помню, – «облака, в полях скрипучие колодца, и запах хлеба» – «и тоска» – это они вместе закончили и обнялись. Я чуть не заплакала. Потом они говорили долго, почти до утра, пока сереть за окном не стало, о том, что свобода без родины – это несчастье, – но свобода, родина же без свободы – уже и не родина: «Колыма для дальневосточника – это родина, если он не за колючей проволокой, под конвоем же это – не родина, а концлагерь» – это Кузя. «Ну, вы сейчас договоритесь!» – взъелась Катюня… Сошлись на том, что хрен редьки не слаще, но один бы выбрал одно, другой – другое. Кузя свой выбор подтвердил, Думаю, Кока – тоже подтвердит. Когда ребята ушли, он, засыпая, повторял: «… с моим народом… к несчастью был…»

… Не уедет!!! Не уедет он, Тимоша, он останется с нами!!!

* * *

– Врет, наверное, что переучет.

– Конечно, врёт. У-у, сука жидовская, старая блядь.

– Что делать будем, Толян?

– Витек, кончай сопли жевать, раскинь мозгами, ёпт… Может вон ту бабу с сумочкой прихватить?

– Она не одна…

– Слушай, а может какой ларек пощупать?

– Не-е… Стрёмно… Загремим. Сигнализация…

– У меня всё нутро горит.

– Даже на пиво нет, блин.

– Ну, попадись мне…

* * *

Сегодня Олежка был выходной, поэтому встали они с Настей поздно – по радио заиграли производственную гимнастику.

– Ничего себе, уже одиннадцать! Ну, мы и поспали!

– А куда торопиться?

– Это точно.

Торопиться им действительно было некуда. День выдался солнечный, сухой. Чуть подморозило. Позавтракав, Олежка вышел во двор, а Настя присела на минутку у окна. Событие это было чрезвычайное: сколько Настя себя помнила, с утра до ночи она носилась по дому, по двору, даже ела второпях, на бегу. А тут она сидела и смотрела в окно. Олежка, не торопясь, возился у калитки, налаживая защелку. Около него заинтересованно крутился Филомей, деловито помахивая хвостом.

Подошла Зинаида Федоровна, остановилась, о чем-то поговорила с Олежкой. Постояла, постояла, почесала языком – Олежка в основном кивал головой – и двинула дальше, в магазин, наверное. А может, и в Правление. Олежка подошел к сарайчику, видимо, искал молоток или гвозди. Тишина. Такой покой давно не посещал Настину жизнь, и она была счастлива.

Накануне Олежка с Николаем пилили дрова. Николай где-то купил пять кубов хорошей сухой древесины и половину уступил им. После работы Настя накрыла стол, работников сам Бог велел угостить, тем более, что она загодя наготовила пельменей и не рассчитала, получилось на роту солдат. Всё сложилось удачно, потому что знакомый Олежкин мясник – тоже афганец – нарубил по блату хорошего мяса трех сортов понемногу, и оно пригодилось как никогда кстати. Пельмени Настя готовила по рецепту Ариадны Феликсовны с ее особым соотношением свинины, говядины и баранины плюс она помнила мамины секреты приготовления теста, поэтому, по общему мнению, никто из обширного круга Настиных знакомых не добивался такой сочности и такого вкуса начинки и такой прозрачной нежности теста. Пили, как ни странно, немного, хотя и Николай принес поллитра, и у Насти в загашнике хранилась бутыль самогона. Собственно, Олежка вообще пил мало, Николай же мог уйти в штопор, чего Настя, честно говоря, сильно опасалась. Но вчера всё было хорошо и чинно. Просто сидели, выпивали, закусывая зеленым луком с салом и хлебом, солеными помидорами, пельменями, и разговаривали. Слава Богу, Олежка в последнее время уже почти не заводился на афганскую тему. И вчера он больше слушал Николая, который почему-то стал рассказывать о своей жизни, о своих родителях, о своей жене – оказалось, что он был женат, но жена его погибла лет семь тому назад. Настя ничего об этом не знала. После этого, видимо, Николай и стал иногда запивать по-«черному», но тему эту, естественно, не поднимали. Родители же у него были известные люди, занимались наукой, но какой именно Настя так и не поняла.

После вчерашнего вечера у Насти камень с сердца упал. Хотя никаких последствий после той безобразной сцены у лавки не было, но всё равно натянутость и у Олежки с Николаем, и у неё была. Настя всё время корила себя, что как дикая кошка вцепилась в Николая. «Вот клок волос выдрала», – смущенно вспомнил он давеча. Подумаешь, выпил мужик, ну, понес какую-то ахинею, чего драку то устраивать! И Абраша, тот тоже хорош. Оба, как сумасшедшие, невменяемые какие-то, себя не помнят в драке. Ну, да и я хороша… Ссора угасла, но вот осадок остался. Абраша давно уже свою поллитровку с Николаем раздавил, а вот у них с Олежкой никак не получалось. Слава Богу, вчера всё и сладилось. Николай сам предложил дров, и было видно, что он рад возможности окончательно избавиться от «послевкусия» той драки. Слово «послевкусие» занес в Настин лексикон Абраша, и оно очень Насте нравилось. И вообще, что за жизнь у Николая? Такой мужик ладный, высокий, умный, у него книг – полный дом, а один. Все его близкие уже на том свете, а он вот мается в их забытом людьми и Богом поселке. Жаль его.

Олежка достал топор, приготовился колоть вчера напиленные дрова. Он посмотрел в окно и улыбнулся Насте. Его мохнатые ресницы смешно и трогательно сделали свои «хлоп – хлоп», и Настино сердечко скатилось вниз и в сторону.

* * *

...

УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области.

Пятое Управление.

Аналитический отдел

Дело №…/… « Лингвиста ».

Совершенно секретно.

В одном экземпляре.

За последние месяцы контакты с « Лингвистом » и его женой (« Боярыней Морозовой ») практически прекратились. Были две встречи, но интересующие Вас темы не затрагивались. Складывается впечатление, что они как бы отгораживаются невидимой стеной, не подпускают близко, иначе говоря, такой близости и откровенности, как было ранее, уже почти нет. Исходя из этого, считаю разумным контакты, если не прекратить, то свести к минимуму или, во всяком случае, не проявлять инициативы, которая может их насторожить.

За последний период отмечу предновогоднюю встречу, о которой не успел доложить вовремя. Это, пожалуй, – единственная результативная встреча. Конкретная информация – нулевая. Но « Л .» был на редкость разговорчив. Он явился домой, когда я уже находился там, в состоянии алкогольного опьянения средней степени, что крайне не характерно для него. Свое состояние он объяснил удивленной жене совместным распитием спиртных напитков с сослуживцами по случаю приближающегося Нового года. Именно этим можно объяснить его непривычную разговорчивость и откровенность. Из разговоров того вечера могу выделить следующее.

На вышеупомянутую предновогоднюю вечеринку заявился один молодой писатель (далее – « Писатель »), фамилию которого « Лингвист » не запомнил (или не хочет открывать). Этот писатель заехал за своей пассией, которая работает под началом « Л .». Будучи уже в сильном подпитии, « Писатель » (человек, видимо, сильно пьющий) с удовольствием согласился остаться, и пробыл с сослуживцами « Л .» до тех пор, пока не закончилась водка, развлекая собравшихся всевозможными анекдотами. Однако « Л .» запомнил одну история, рассказанную « Писателем ». Во время одной из встреч с известной писательницей Верой Пановой (П. – трижды лауреат Сталинской премии, автор романов «Спутники», «Кружилиха», повести «Сережа» и др., второй муж – Борис Вахтин репрессирован в 1935 году, сын от этого брака – также Борис находится в ДОРе по делу Марамзина и Хейфеца, на третьего мужа – Давида Дара /Рывкина/ – активиста компании по защите Бродского и Солженицына также открыто Дело Оперативной Разработки – кап. Ник. Сергч.), с которой « Писатель » был в дружеских отношениях, зашел разговор об антисемитизме. « Писатель », являющийся, по словам « Лингвиста », евреем, заметил, что, при всем своем отрицательном отношении к антисемитизму, он считает, что руководящие посты в государстве должны, всё-таки, занимать коренные представители титульной нации, то есть русские – в России, французы – во Франции и т. д. На что Панова ответила, что это и есть антисемитизм. И пояснила: руководящие посты должны занимать не коренные, а достойнейшие. Эта сентенция привела « Л .» в восторг, и он долго развивал эту тему. В частности, он утверждал, что титульная нация обязана выращивать «достойнейших», но, если она не в состоянии этого сделать, то надо следовать примеру хотя бы англичан, которым хватило мудрости и политического опыта призвать к рулю еврея Дизраэли – самого удачного премьер-министра Англии XIX века, сделавшего королеву Викторию Императрицей Индии, основавшего Консервативную партию, установившего контроль над Суэцким каналом и, кстати, хорошо поставившего на место Россию во время Берлинского конгресса 1878 года, когда под давлением Дизраэли, пославшего флот в Дарданеллы, и Бисмарка российская делегация была вынуждена ограничить свое влияние на Балканах и, главное, подписать пункты договора, дававшие всем вновь образованным государствам Балкан свободу вероисповедания и гражданские права. « Морозова » процитировала Черчилля, сказавшего, что в Англии нет антисемитизма, так как англичане не считают евреев умнее себя. Затем разговор зашел о позитивной роли евреев в руководстве разных стран. « Лингвист » назвал «птенца Петрова» Шафирова – португальского еврея Шапиро, « Морозова » – потомка Шафирова – графа Витте. « Лесник » заспорил, доказывая, что Витте был православным из семьи голландцев, проживавших в Прибалтике, но « Морозова » настаивала, что Витте был прямым потомком одной из дочерей Шафирова. Вспомнили скандал, связанный с женитьбой Витте на разведенной еврейке Лисаневич. « Лингвист » заявил, что, слава Богу, этот брак не оборвал карьеру Витте, так много сделавшего для России, которая, «увы, не пошла по пути, предсказанному этим умным политиком». « Лесник » заметил: «это – к разговору об антисемитизме: Николай, как и Александр Третий был юдофобом, но Витте взошел на самую высокую ступень бюрократической лестницы, представить же себе в окружении Гитлера на столь высоком посту человека с долей еврейской крови, невозможно». Все согласились, но тема развития не получила. Далее « М » посетовала, что в руководстве СССР нет умных евреев, кроме, как она сказала, «дрессированного Дымшица», то есть нет «людей, способных остановить скатывание страны в задницу». « Л .» заметил, что Дымшиц – толковый хозяйственник, плановик и эффективный руководитель. Далее разговор продолжился в том же направлении: говорили об Австрии – « Морозова » заметила: поразительно – страна, давшая одной из первых в Европе при Императоре Иосифе – «вот уж идеальный самодержец был» – это « Морозова », на что « Лингвист » тут же среагировал: «идеальных самодержцев не бывает по определению», – страна, давшая, причем, без всяких революций, «Закон о веротерпимости», по которому евреи получили de facto невиданные послабления, страна, в которой со времен матери Иосифа – Марии Терезии стала традицией терпимость к иудеям даже некрещеным, но особенно к выкрестам – достаточно вспомнить фон Зонненфельда, того самого, кто законодательно отменил пытки в Австро-Венгрии, основал Национальный театр, был Президентом Академии наук и личным другом Императрицы – в этой стране появился зоологический антисемит Гитлер. « Лингвист » пошутил, что срабатывает закон «отрицательной корреляции», когда уменьшение одной переменной влечет увеличение другой. На этом разговор иссяк. Остальную часть вечера говорили об успеваемости сына «Л.», о книгах и пр.

В заключение могу констатировать, что в доме царит атмосфера напряженности, подозрительности и ожидания ареста. Об этом вслух не говорится, при мне, во всяком случае. Но к каждому звонку в квартире прислушиваются, каждое слово обдумывается – это не всегда получается, так как все в семье, включая малолетнего сына, привыкли свободно излагать свои мысли, но эта тенденция к настороженности, неизвестная ранее, проявляется бесспорно. Складывается впечатление, что свой арест « Лингвист » воспримет с облегчением.

Ещё раз подчеркиваю, что считаю свое участие в оперативной разработке « Л .» и его семьи на данном этапе непродуктивным и, более того, деструктивным.

На этом свои донесения на время прекращаю.

« Лесник ».Начало февраля 19.. года»