Абраша

Яблонский Александр Павлович

Больше они никогда не встречались.

Через много лет, незадолго до своего конца, он оказался буквально в двух шагах от ее могилы, его взгляд даже скользнул по выцветшей надписи на скособоченном деревянном кресте с ее инициалами и ее – его фамилией, но он не разглядел, так как было написано чернильным карандашом неразборчиво, надпись – размыта, к тому же моросило, да и не до того было – провожал он тогда в последний путь своего нового друга – бывшего московского студента, умного, талантливого, симпатичного, которому так хотелось перед смертью перечитать Тургенева – «Дым»…

Впрочем, это будет еще не скоро. А тогда он знал, что жизнь его кончена.

Через несколько месяцев после развода он поехал отдыхать. Это будет его первый настоящий отпуск с 40-го года. Он бы не поехал, но мама забожилась, что умрет, если он ее не послушает и не поедет куда-нибудь на юг, подлечить легкие и, главное, нервы. Лучше, конечно,

в Крым, но там всё разрушено… Сотрудники посоветовали в Лоо – тихое дешевое местечко недалеко от Сочи. Поехал.

Поезд пришел рано утром. Поселок еще спал. Рядом на путях стоял встречный товарный состав – нескончаемая вереница нефтяных цистерн, пролезая под одной из них, он ударился головой о какую-то железяку, выронил свой фанерный чемоданчик, вещи чуть не рассыпались. Короче, настроение было поганое, к тому же он не выспался, так как в вагоне было душно, соседи на нижних полках шумно играли в карты и громко, хотя и неуверенно обсуждали, насколько стало лучше жить после отмены продовольственных карточек, за перегородкой всю ночь плакал ребенок, и, что скрывать, муторно было, всё время муторно…

В маленьком деревянном сарайчике, обозначавшем здание вокзала станции Лоо, он оставил свой чемодан – камеры хранения, конечно, не было, но была каморка, совмещавшая в себе функции кассы и кабинета начальника станции. Там же милая пухлая хохлушка в красной начальственной фуражке подсказала ему, что снять комнату поблизости, то есть относительно недалеко от моря, можно либо у Савченко – там чисто, спокойно, вид красивый, но дерут они безбожно, либо у Тамары. Но Тамарка, во-первых, пьет, мужиков любит и нечисто у нее в том плане, что и «клепсануть» могут, хотя с ней можно и сторговаться – хохлушка хитро посмотрела на него и подмигнула. Можно, конечно, поспрашивать у самого моря, но там дорого, сыро, грязно, на горе же «всё свободно», но туда «вспотеешь шкандыбать».

Он пошел к Савченко – перспектива торговаться с Тамаркой или «шкандыбать» его не прельстила. По пути он зашел сначала в один дом, соблазнившись картонной вывеской «сдается харошая комната НЕдорого». Однако до самой «харошей» комнаты он не дошел, так как запахи, ударившие в нос, как только он очутился во дворе дома, убедили его, что «недорого» – это еще далеко не всё. Затем его остановил очень приветливый мужчина, предложивший зайти к нему в дом: «лучше, дорогой, не найдешь, почти даром» и сделавший неловкую попытку то ли обнять его, то ли направить в нужном направлении. Было начало восьмого. «Когда же он успел… Или это у него со вчерашнего?..». Короче, продолжая отмахиваться от преследовавшего его амбре, он решил больше не испытывать судьбу и идти прямо к Савченко.

Он поднимался вверх по Нагорной улице не торопясь, потому, что дышать стало трудно, сил не было совсем – он и в Ленинграде в последнее время еле передвигал ноги, да и дорога его окончательно утомила. Главное же, запахи уходящей ночи – табака, ночных фиалок, лавровых листьев, цитрусовых, последние мгновения свежего раннего утра – солнце еще не вышло из-за горы, но предчувствие полуденного зноя уже давало о себе знать – всё это было настолько непривычно, волшебно, завораживающе, что торопиться не было никакой возможности. Однако не наслаждение свежестью раннего июльского утра владело им, а желание поскорее вытянуться на прохладной чистой простыне, хорошо бы на улице в тени виноградных лоз или под пальмой, в уютном доме, где он недорого снимет комнату, там он выспится и пойдет на море, а потом на базар, а потом…

Из-за угла улочки стремительно появилась коза, а за ней девочка лет четырнадцати. Она резко остановилась, увидев незнакомца, поздоровалась, представилась: «Здрасте, я – Галя» – и побежала дальше. Где-то запело радио: « Едут, едут по Берлину наши казаки ».

Савченко были дома. «Типичные куркули», – подумал он, взглянув на эту колоритную пару – они пили чай на террасе, когда он вошел в их сад. Так могли пить чай, наверное, старосветские помещики, но эти двое никак не походили на помещиков в его понимании. Темно-серый загар людей, проведших бóльшую часть жизни в поле, покрывавший руки по локти, лицо, включая только надбровные дуги и верхнюю часть шеи, обветренные морщинистые лица, кряжистость, ощутимая даже в посадке, движениях рук, повороте головы, взгляд исподлобья – всё это выдавало крепкую крестьянскую закваску. Дом и впрямь казался чистым, светлым, просторным. Плотный навес из виноградных листьев надежно прикрывал двор от лучей солнца и, наверное, несильного дождя. Пол – зацементирован и, видно, только что полит. Во всем ощущались добротность, порядок, достаток – сразу пахнýло довоенным временем. Без долгих расспросов, только взглянув на его лицо – лицо не просто северянина, много лет не видевшего настоящего солнца, но – ленинградца, явно пережившего блокаду, – хозяева заявили,

что одиноким они не сдают, только семейным, у них уже живет одна семья, тоже, кстати, из Питера и еще одни приедут из Москвы – они каждый год до войны приезжали, потому что кто у них хоть раз побывал, тот всегда возвращается, так как у них хорошо – это видно невооруженным глазом, и прямо «картина Айвазовского», если смотреть отсюда на море – а «картина» была действительно чудесная, – и он вернется обязательно, потому что ему не может здесь не понравиться, и, хотя они одиноким не сдают, а он ведь одинокий, – это сразу видно, «не отпирайтесь», да он и не отпирался, ибо, действительно, был одиноким, разведенным мужчиной, – но ему сдадут, ежели он заплатит за двоих, так как у них комнаты для семейных и вообще-то рассчитаны на троих, у них специально приготовлены раскладушки, но с него, как исключение, возьмут, как за двоих, или подселят кого – непьющего и одинокого, как он. Говорила женщина – ей было за шестьдесят с гаком, говорила спокойно, уверенно, без пауз, на одном дыхании, не давая вставить ему слово, и было видно, что она привыкла так говорить, да и заслужила право так говорить, ибо весь этот нехитрый достаток, та бросающаяся в глаза добротность, надежность и обеспеченность их дома были результатом работы ее рук, как и рук ее мужа, результатом долгой и трудной жизни, в конце которой они, наконец, заслужили относительный покой и благополучие. Ее муж сидел, склонив голову, разглядывая свои большие потрескавшиеся ладони, широкие коричневые от загара и несмываемой въевшейся земляной пыли запястья, периодически поглаживая свой бритый череп и с хитрецой поглядывая то на свою жену, то на приезжего. Казалось, что он с первого мгновения понял, что этот молодой мужчина с мертвенно бледным городским лицом, грустными глазами, синими подглазьями и вежливыми манерами у них не задержится – не тот достаток, монолог супруги не имел смысла – пустая трата времени, но он, по привычке, с ней не спорил и не прерывал ее. Так и случилось: лицо ленинградца вытянулось при последних словах монолога, в которых «картина Айвазовского» и все прочие удобства обрели осязаемую цену. Не ожидая словесного выражения эмоций, овладевших бледнолицым пришельцем, хозяин, пряча ухмылку в густые рыжие с проседью усы, занялся конкретикой, выясняя ситуацию на квартирном фронте. Молодой человек ему явно понравился. «Что происходит у Саркисовых?». – «Там всё забито», – не меняя интонации и ритма, ответила жена, «А у Прасковьи?» – «В запое». – «У жидовочки?» – «Там своих полна коробочка». – «Что, опять родила?»… Имена сыпались, как лисички из лукошка, надежда вытянуться на прохладной простыне под пальмой таяла. «А что за домик напротив, такой чистенький? – подал, наконец, голос курортник. Голос неожиданно оказался глубоким баритоном. Савченко с интересом взглянул на гостя.

– Вы блокадник?

– Да, а что?

– Там не сдается, – вставила хозяйка. Старики переглянулись.

– Ну, может, блокаднику она и сдаст.

– Она семейным не сдает, не то что холостякам.

– Пусть попробует, – «Тарас Бульба» широко улыбнулся.

– Бесполезно. Она с норовом, крутая…

– Значит, так, питерский, иди, скажешь, что мы прислали. Может, сразу и не выгонит.

Он вышел на улицу, солнце уже припекало. «Неужели придется идти к этой Тамарке, – с ужасом подумал он. – А-а… попытка – не пытка», – и отворил калитку дома напротив.

Дворики были похожи. Зацементированная дорожка только что вымыта – «это у них заразное, что ли», плотный навес «изабеллы» давал густую тень, с моря тянуло ветерком, так что жара не ощущалась. Домик был маленький, чистый снаружи, во всяком случае, белый – мазанка. Дорожка свернула налево, и он уткнулся в чьи-то колени. «Неужто повесился?», – оторопел он на секунду и сразу понял, что колени – женские, что женщина в легком халатике стоит босиком на стремянке, он поднял голову… Лучше бы он этого не делал.

Нечто мегерообразное женского пола свалилось на него, сотрясая чем-то мокрым – полотенцем или, скорее, наволочкой, обрызгав лицо; от неожиданности он отпрянул, но споткнулся и упал бы, если бы не ухватился за ее плечи. Она оттолкнула его, халатик распахнулся, он обомлел, но мужественно устоял.

– Я не хотел…

Назвать приветливым ее лицо было бы затруднительно, свои эмоции она не скрывала, сформулировав их весьма определенно:

– Чтоб ты сгорел…

– Так я не хотел…

– Чего надо?

– Так я…

– Не сдается.

– Меня Савченко…

– Не имеет значения.

– Они сказали…

– Пусть они и сдают.

– Что ж мне делать?

– Ваши проблемы.

– Нельзя быть такой злой.

– А ты поучи.

– Да нет уж, бесполезно.

– Вы что, хамить?..

– Да успокойтесь. Я ухожу.

– Ну и уходите. Врываются тут…

– Я просто спросить зашел. Я не виноват, что вы на стремянку влезли.

– Я белье…

– А я знал?

– Ладно, проехали.

– Ну, извините.