Абортарий
Шрифт:
Признаюсь, я тогда очень переживал, что не услышу папу. Он говорил невнятно, тихо, временами что-то бубнил себе под нос.
Он был погружен в старую, широко распространенную еще до Великой Бабуинизации, мужскую игру. Она заключалась в праздном наблюдении за бабами и молниеносном определении – с какой бы из них вступил в половой акт, а с какой нет. Своего рода умственная гимнастика.
В свое время дед пробовал теоретические умозаключения перевести в плоскость полевых испытаний. И довольно длительное время
Разве это не чудо?
***
Папа заметил, что я нервно ерзаю, чтобы не пропустить важную сентенцию.
– У тебя что, те самые гомо-глисты? – с ухмылкой спросил.
– Та нет, просто прилип к скамейке. Запрела задница.
– Ну, бывает, – философски заметил и глотнул пива. – Знаешь, в любой войне бывали свои изюминки. Например, так называемые камикадзе.
– Камикадзе? – переспросил я недоуменно.
Он так страстно зыркал по сторонам, что не обратил внимания на мой вопрос. Округлые попки, выпуклости грудей, оголенные ножки – я заметил, что его штаны противно топорщились.
– А?
– Камикадзе, па.
– Ага, ну да. Так называли японских летчиков-смертников. Они направляли свои самолеты на вражеские корабли и таранили их, – ответил папа. И вдруг подскочил, чтобы ущипнуть лакомый зад гордо шествовавшей блондинки. Та вскрикнула, обернулась и с нескрываемым презрением глянула на отца.
– Знаешь, что они кричали, когда пикировали на врага? – продолжил папа. – Они кричали «банзай!». Это что-то вроде нашего «ура», чтобы поднять боевой дух перед смертью.
– Понятно, – меланхолично заметил я.
Мимо прошла мамаша с добрым, все понимающим лицом атакующей акулы. За ней, подобно рыбе-прилипале, клеились две малолетние, шалопайского вида девочки.
Дело шло к вечеру. Утомленные солнцем, мы праздно подставляли потные лица ветерку. И становилось почти терпимо. Я расслабленно закрыл глаза.
И тут:
– Банзаааааааай! – как завопил на всю улицу папа.
Все вокруг шарахнулись. Девочки взвизгнули. А папа покатывался со смеху.
– Что, навалил кирпичей? – довольно спросил.
Я пожал плечами, замечая, как нас тщательно обходили стороной.
– Знаешь что, – самодовольно склонился ко мне и показал пальцем на косившихся женщин. – Всем бабам, которых мы брюхатим, следует истошно орать – банзааааай!
***
Да, в этом весь мой отец.
Еще у него была потребность – напускать туману. Хлебом не корми, дай использовать собственные формулировки старых понятий, многие из которых, он считал, утратили свою ценность. И чтобы формулировки были позабористей.
К примеру, он говорил, что мы не сперму впырскиваем внутрь женщин, а миллионы троянских коней.
Разумеется,
Но тогда я всего лишь спросил, что такое троянский конь. В ответ он мне врезал.
Думаю, он просто не знал. Как и многих других вещей. Те знания, которых он успел нахвататься от медика Зины, отец передал и мне.
Правда, только в одном формате – в виде хлопков, подзатыльников и затрещин.
У меня не было медика Зины. Моим воспитанием полностью занимался отец, Андрей III Жалкий. Его же воспитывала медик Зина. Но к тому времени она уже была ветхой и маразматичной старушенцией.
***
Что ему еще приносило удовольствие, так это в грязных деталях описывать соитие с каждой проходящей девушкой. Соитие фантастическое, разумеется. Оно происходило лишь в чертогах его собственного мужланского воображения.
Ему от этого явно было легче на душе. Пусть в действительно он обрюхачивал только тех, кого разрешалось. Подобно кукушке, что носит яйца в чужие гнезда, папа носил свои по разным гостиничным номерам.
Отец, Андрей III Заарканенный, прекрасно осознавал, что его скрутили в бараний рог.
И вполне миролюбиво занимался священным действом зачатия. Если вообще можно так выразиться, учитывая, что он запихивал в женщин бомбы замедленного действия. Или троянских коней.
***
А за пробелы в образовании обидно. Иене ничто так не доставляет удовольствие, как постоянно тыкать мне носом в это.
Папа глушил меня, вместо того, чтобы просвещать. Он так усердно шлифовал мою прическу, что волосы сзади росли быстрее – от постоянно стимулирования и раздражения.
Приходилось часто стричься, а то с заросшей холкой я походил на почуявшего опасность вздыбленного шакала.
Мне приходят в голову мысли, что и сам отец мог не знать толком значения многих мудренных фразочек, которыми бахвалился передо мной.
***
Впрочем, чего греха таить, лучшие вечера семейной жизни я провел как раз в обнимку с папой. Это было время, когда мы смотрели, как цапают антилоп крокодилы. Как заваливаются отдыхать в выжженную траву сытые красномордые львицы. Как рыскают по океану акулы, остро высматривая, что бы сожрать или кого бы вспугнуть.
И возможной наследственной тяги взрывать хризантемы между нами и в помине не намечалось.
В наследство, помимо главного – кожаного мешочка помеж бедер – мне перешла коллекция дисков про животных.