Абориген

Лазарчук Андрей Геннадьевич

Кумико медленно, опасно кивнула. В ней бродило что-то тёмное, неправильное – и никак не могло вырваться наружу. Она летела ко мне – и вот прилетела. Я весь деревянный, и я думаю не о ней.

– Наверное. Так что ты не хочешь мне говорить?

Что год от года я чувствую себя всё более одиноким…

– Последние несколько лет готовилось новое восстание. Я не знаю точно кем. Южанами, частью кланов… не знаю. Никто из ранее засвеченных посвящён в подготовку не был. Разумно. Землюки по каким-то причинам посчитали, что доводить дело до прямого столкновения им невыгодно. И сделали упреждающий ход. Вот этот… – я кивнул на планшет.

Он всё так и лежал на столе. На белом экранчике чернели маленькие чёткие буковки.

Поставившие наш мир с ног на голову.

– Ты

ведь не думала, что землюки проявили какую-то там добрую волю – или как оно называется?

Кумико долго молчала.

– Нет. Я так не думала. Но я хотела надеяться…

Я на секунду почувствовал себя подонком, отобравшим у девочки куклу.

– Надеяться мы можем только на себя. И больше ни на кого в мире.

Она взяла в руки планшет. Она держала его так напряжённо, будто он весил килограммов десять.

– Граждане планеты Эстебан, – начала она читать вслух и с каким-то странным выражением: как бы переводя текст с полузабытого чужого языка. – Говорит Земля. Передаём важное правительственное сообщение. Движимые состраданием и чувством попранной справедливости…

Кумико

Движимые состраданием и чувством попранной справедливости землюки прекратили импортировать концентрат пыльцы, поскольку его добыча связана с повышенным риском для жизни.

(Лучше бы прямо сказали, что научились наконец синтезировать заменитель.)

В связи с этим блокада с Эстебана снимается, планете возвращается полноценное членство в Конфедерации, все междупланетные отношения переводятся в обычный режим.

(Как будто ничего и не было.)

Поскольку за годы вынужденной изоляции общественные и государственные институты Эстебана не развивались, а лишь деградировали, выдвижения общественных лидеров не происходило и так далее, землюки решили поступить просто и загадочно: ровно через трое суток после оглашения этого сообщения Стена будет убрана; все желающие могут принять участие в Великой Гонке На Чём Угодно; тысяча финишировавших первой будет приглашена на Землю для специальной подготовки, после которой они гарантированно получат места в заново формируемых органах государственного управления.

(Землюки так задёшево сдали синих! Даже не задёшево, а даром. Использовали – и в канализацию.)

Итак, пользоваться можно любым видом транспорта. Финишную черту следует пересекать по земле. Черта проведена вокруг Башни, не ошибётесь. Успехов всем, и пусть победит сильнейший.

Тетрадь восемнадцатая

102

(Потом, когда всё кончилось, было много попыток объяснить, почему землюки избрали такой нелепый способ формирования новой элиты. Кто-то говорил, что они хотели погрузить эту первую тысячу в списанный звездолёт и как бы по ошибке загнать его за край обитаемой Вселенной; другие считали, что выборка шла по темпераменту и удачливости, а на Земле всем этим крутым вправили бы мозги. Я сначала тоже изобретал какие-то объяснения, а потом вдруг понял, что этот способ ничуть не хуже любого другого – когда время поджимает. А время поджимало очень крепко, но этого мы тогда ещё не осознавали…)

Может, и хорошо, что Кумико разнесла винт автожира в щепки, а то у меня был бы соблазн скопировать его – и это могло оказаться делом более долгим и трудным. Потому что пришлось бы вручную копировать фабричную вещь, понимаете? А так – две кустарные поделки…

Я вчерне обтесал заготовки примерно к полуночи и посадил Кумико скоблить их стеклом; кривизна и толщина лопастей могла гулять на миллиметр и даже больше, а вот вес должен быть практически идеально равный, иначе вибрация разобьёт подшипники. Ровно по центру втулки, там, где пройдёт хвостовик вала, я просверлил тонкие отверстия и вставил туда сварочные электроды; на этих импровизированных осях я вывесил винты между двумя параллельными досками. Следовало добиться, чтобы после толчка винты останавливались в произвольном положении. Кумико всё поняла с полуслова; сам же

я пошёл добивать разбитый автожир. Собственно, от него мне нужны были колёса и кой-какие элементы системы управления.

Эх, если бы Кумико не разнесла так машину при посадке… я бы просто поставил вместо ротора крыло да почистил бы реактор, и всё. Кабина «Махмади» просторная, практически двухместная, мотор мощный…

Но – не судьба.

Впрочем, мне всё-таки повезло: хотя оперение здорово помялось, сами пластины рулей уцелели. Это экономило мне не один час работы. Я поснимал всё, что смог, и поволок это к Собаке.

Подходя к сараю, я услышал пение.

В день от солнца жёлтый Голубая жабка Любит в луже полоскать Голубые лапки. В серую погоду, Вспрыгнув на диванчик, Жабка смотрит рыжий сон Про солнца одуванчик. В синюю погоду Жабка странной масти Скачет в луже и поёт, Ошалев от счастья. Но какой бы краской Ни был день расцвечен, Всё ж сиреневый, как сон, Наступает вечер. Всё съедают тени И туман лиловый. Жабка прячется от всех Под листок кленовый…

Я постоял, а потом ушёл тихо-тихо, стараясь ничем ни за что не задеть. И, конечно, задел.

Гагарин

Офицера звали Панчо, и родом он был не с коренной Земли, а с Примаверы, старейшей из колоний (если не считать колониями древние и абсолютно зависимые от Земли крошечные поселения на Марсе и Титане – ну и ещё совершенно безумный Орбитвилль, просуществовавший тем не менее почти сто лет). Примавера была полностью интегрирована с Землёй, имела прозвище «Шестой континент» (хотя, мне кажется, на Земле их всё-таки четыре… или пятым они считают свой океан? – в общем, не знаю), гражданство и правительство у них было общее, и вообще это был такой старый тесный союз внутри Конфедерации, называвшийся Тринити: Земля, Примавера и Нова.

Не знаю, сказалось ли происхождение или что-то другое, но Панчо проявил себя не полным землюком. Он не отправил нас назад и не посадил в изолятор – хотя мог и вообще-то был обязан. Он только сказал: не мозольте глаза, вот вам угол, вот вам койка – и сидите тихо. Когда Стену уберут, я вас выпущу. И тогда уж – как-нибудь сами.

Угол, что нам достался, был маленькой комнаткой при огромном пустом ангаре. В этот ангар можно было завести средних размеров дирижабль. В комнатке же стояла только койка, а сразу за дверью – стойка с бутербродами и гигиеническая кабинка-трансформер, я про такие только читал, а своими глазами ещё не видел. Подходишь, нажимаешь на квадратик с нужным знаком, происходит такой звук: «Вж-ш-шиу!» – и за дверью уже то, что тебе надо: или унитаз, или душ, или стоячая ванна, или массаж, или какая-то шуршащая гадость, от которой с тела (хорошо, что не с головы!) исчезли все волосы. И Лю сказала, что ею же можно вывести с тела все тату.

Ну, этого мы пока не собирались делать…

Койка тоже была своеобразная: раздвижная пластмассовая рама на одной круглой ножке, и внутри этой рамы как бы насыпана груда маленьких шерстяных шариков. Совсем маленьких, с горошину размером. Они совершенно ничем не связаны, просто висят в воздухе, но при этом не разлетаются, держат тебя так, будто лежишь в гамаке, укрывают – как-то очень уютно, не жарко, не холодно… ну и не мешают, не лезут никуда…

В общем, выбираться из этой койки нам не хотелось совсем. А мы, собственно, и не выбирались. Иногда – поесть, попить.