Абонент недоступен

Незнанский Фридрих Евсеевич

Они встретились у дверей помещения, на котором была табличка «Морг». И вот тут, на пороге, Проскурец узнал от Омельченко, что его давний друг, компаньон и соратник Владимир Волков – мертв. И не просто мертв, как это обычно случается с пятидесятилетними мужчинами (инфаркт, инсульт или еще что-то из этой же серии) – мертв в бесконечной степени. Черная пыль вместо кожи на обуглившихся костях. Именно эта жуть предстала перед глазами Виталия Проскурца, когда его подвели к оцинкованному столу и санитар в зеленоватом фартуке отбросил покрывало,

обнажив неприглядные останки.

– Вы были знакомы с потерпевшим, Виталий Федорович? – задал вопрос Омельченко, очень худой, высокий мужчина с костлявым лицом и волосами, уложенными с легкой небрежностью.

– Что? – Проскурец поднял лицо и немигающими глазами уставился на следователя.

– Подумайте.

– О чем вы говорите?

– О чем? Это вы меня спрашиваете?

– Да, это я вас спрашиваю. И не вижу в этом ничего странного.

– Ладно. – Омельченко потер руки. – Итак, вы утверждаете, что не знакомы? Я правильно вас понял?

– Да, именно так.

– А между тем эти останки принадлежат, хотя было бы правильнее сказать – принадлежали – гражданину Российской Федерации Владимиру Сергеевичу Волкову.

Массивная фигура Проскурца внезапно зашаталась, едва не потеряв равновесия.

– Ну вот, видите, я прав, – сказал Омельченко, успев подхватить собеседника за локоть.

– Это Володя? – сдавленно произнес Проскурец.

– Да, да, да. Он самый. Надеюсь, для вас этот факт не является новостью?

– Что?!

– То, что Волков явился жертвой жесточайшей расправы.

– Не понял? – Проскурец стащил с лица тонкую оправу очков и двумя пальцами быстро промассажировал переносицу.

– Ваше «не понял» – всего лишь дань риторике. Все вы очень хорошо понимаете, дорогой Виталий Федорович.

– Боже мой, о чем вы говорите?

– Это не есть несчастный случай, это – убийство. Самое настоящее. Очередное рядовое заказное у-бий-ство. Вы меня хорошо расслышали?

– Куда уж лучше.

В стрессовых ситуациях голова Проскурца работала особенно быстро – тут конечно же сказались долгие годы работы в советском военно-промышленном комплексе. Там от скорости ментальных реакций очень часто зависела социальная безопасность сотрудников. Ситуация, которая стремительно разворачивалась перед Виталием Федоровичем сейчас, была стрессовой в кубе. "Так, – размышлял он, – у следствия в руках какие-то чрезвычайно важные козыри. Это несомненно. Иначе бы этот Омельченко не вел себя так развязно. И эти козыри наверняка способны кого угодно загнать в западню. А из этой западни выход только один – косвенно признать себя виновным… Виновным в чем?

– …карточка из стоматологической клиники, где Волков регулярно лечился, с помощью которой нам удалось идентифицировать личность потерпевшего с точностью до микрона, – говорил словоохотливый Омельченко, пока Проскурец мысленно справлялся с лавиной нахлынувших вопросов.

– Как это произошло? – уже спокойным тоном спросил Проскурец.

– Ага, проснулся

живой интерес. Прекрасно.

«Важняк» Омельченко, заложив обе руки за спину, сделал несколько шагов взад-вперед, осматривая стены, пока это дело ему не надоело, и тогда он снова подошел к Проскурцу:

– Э-э… Простите, Виталий Федорович. Давайте сделаем так: вы завтра утречком прибудете к нам, в прокуратуру, и там мы все самым подробнейшим образом обсудим. Договорились? А сейчас самое мудрое и благородное – это разбежаться по рабочим местам. У нас работа, у вас полно работы. У всех работа, да? Нехорошо отрывать другу друга от любимых занятий, подчиняясь воле обстоятельств, правда? Будем выше этого. Надеюсь, вы меня правильно понимаете?

– Надеюсь, да, – выдавил из себя Проскурец, направляясь к выходу из этого страшного места.

…И теперь, меряя широкими шагами кабинет, то выглядывая в окно, то оказываясь у двери, Проскурец неоднократно ловил себя на том, что невольно подслушивает, о чем толкуют подчиненные. Он вдруг замер посередине, потому что его мобильник дал о себе знать настойчивой трелью.

Привычным жестом из внутреннего кармана пиджака он извлек черную пластиковую коробочку, нажал кнопку ответа и приложил к уху.

– Да.

– Виталий Федорович? – донесся из трубки женский голос.

– Да, да, я слушаю.

– Это Лена.

– Лена? – Проскурец добрел до стола и уперся в него свободной рукой. – Лена Волкова?

– Да, Виталий Федорович, Лена Волкова. С каких это пор вы перестали узнавать мой голос?

– Ты где?

– В Москве.

– Ты в Москве? Ты точно в Москве?

– Господи, да что с вами такое, Виталий Федорович? Я точно в Москве. Только что из самолета.

– Извини, Лена.

– Где папа? Я не могу до него дозвониться, все номера молчат, будто их отключили. Он что, уехал?

– Понимаешь, Лена… случилось несчастье.

Проскурец говорил как автомат, стараясь сдерживаться.

– Что случилось?

– Я… я даже не знаю, как тебе сказать. Его машина, понимаешь… Она…

– Я ничего не понимаю. Чья машина? О чем вы говорите?

– Его машина… Извини, Лена. Если у тебя есть возможность приехать – приезжай сейчас же.

– Куда?

– К нам в офис. Я тебе все объясню. Адрес помнишь?

– Конечно, помню.

– Тогда приезжай. Я жду.

Проскурец отключил телефон и снова с подозрением посмотрел на закрытую дверь.

На другом конце Лена услышала в трубке легкий щелчок, будто в конце предложения поставили точку. Линия разъединилась.

За окнами такси проносились архитектурные монстры сталинского ампира, которые делали Ленинградское шоссе увеличенной в несколько раз копией Невского проспекта. Лена еще раз набрала номер, но теперь за заунывно длинными гудками ничего не последовало.

– МАИ знаете? – спросила она у водителя.

– Стекляшка, что ли?

– Ну да.

– Как не знать. Теперь туда, что ли?