А. з.
Шрифт:
С плохой компанией Сява связался в третьем или четвёртом классе. Приятели старше его на несколько лет, все крепенькие, рослые — то что надо для хулиганских разборок. А он маленький, щуплый, пролезал в любую форточку. Иногда подворовывал у родителей, за что получал сполна. Но они ещё не знали, чем их сынок занимается в свободное время. Думали, что он пинает мяч с деревенскими мальчишками или гоняет на велосипеде, или катается на лыжах.
…Сява вздохнул. Было весело.
А потом веселью пришёл конец. Сява попался, можно сказать, на горячем. Забрался
Участковый привёл Сяву к родителям… Отец хлестал сынка, пока не выбился из сил. На всю ночь запер его, полураздетого, босого, в промёрзшем чулане, а утром швырнул одежду и валенки, вручил коромысло и вёдра. Мать, как всегда, молчала.
Сява утопил ведро и позвал отца… Потом взял ледоруб и пришёл на кухню.
…Вспомнив взгляд матери, Сява поёжился.
Колония для несовершеннолетних, побег, групповое побоище со смертельными исходами, лазарет, снова побег. Как результат — дополнительные сроки. Зона для взрослых. Надолго. А может, и нет — если их не поймают.
…Сява привязал конец шнура к дужке бадьи и опустил в колодец. Подёргал заклинившую рукоятку ворота — а вдруг получится сорвать с места? Навалился животом на сруб и потащил верёвку вверх, перебирая её руками.
Неожиданно бадья потяжелела и устремилась вниз. Шнур заскользил в кулаке, обжигая кожу. Послышался всплеск.
— Чё за хня? — пробормотал Сява. Опять потянул верёвку.
Сначала бадья медленно поднималась, но затем рванула обратно, в глубину колодца. Сява выпустил шнур, чтобы не разрезало ладони. Оглянулся на избу. Позвать на помощь Хирурга? Рискованно: не ровён час, вместо Хирурга припрётся Гвоздь.
Крутанув рукой, чтобы на запястье получилась петля, Сява вцепился в шнур мёртвой хваткой, упёрся коленями в сруб, сделал глубокий вдох и попытался вытащить ведро. Верёвка из туго сплетённых капроновых нитей натянулась ещё сильнее, грозя откромсать кисть руки.
***
Из зарослей выполз Шнобель. Весь в крови, лицо — сплошное кровавое месиво.
— Ты гляди-ка! — воскликнул Гвоздь. — Живучий, паскуда!
Бузук привстал со ступеней:
— Господь не устаёт удивлять меня.
Хрипатый высунулся из чердачного проёма и в недоумении поджал губы. Хирург откинулся на спину и уставился на небо.
Шаткой походкой Гвоздь двинулся к Шнобелю:
— Жила теряет хватку. Приходится всё делать самому.
Догадываясь, что сейчас произойдёт, Максим сжался. Ответственность за изнасилования и убийства однозначно лежала на Шнобеле, он заслужил наказание, но никакие издевательства над ним не исправят то, что он сотворил. Не вернут родителям детей, не облегчат им душевную боль, не окрасят скорбь светлыми красками. Они, родители, желали Шнобелю смерти, но увидев его сейчас,
Максим мысленно взмолился: «Один удар… Ну давай же, нанеси всего один удар. И покончи с этим».
— Куда ж ты, раб божий, наш хлеб насущный дел? — произнёс Гвоздь и носком ботинка врезал Шнобелю в бок.
Тот непонятно откуда взял силы и ещё быстрее пополз к избе.
— Ты гляди, какой прыткий! — изумился Гвоздь. Занёс ногу для удара. Не удержав равновесия, плюхнулся на задницу. — Вот чёрт!
Шнобель нырнул в траву и скрылся под избой. Очутившись в безопасности, свернулся улиткой и застонал. Отсюда его можно достать, но для этого придётся задействовать руки, а притрагиваться к опущенному категорически запрещено. Это сознавал и Гвоздь. Злость на шустрого «петуха», на собственную слабость, на чувство голода, на весь мир, требовала выхода.
Он поднялся, наклонил голову к одному плечу, к другому, разминая шею. И неровной походкой побрёл прочь.
— Ты куда? — поинтересовался Бузук.
— Из штанов дерьмо вытряхну, — ответил Гвоздь и повернул за угол бревенчатой постройки.
Стоя на цыпочках, Сява завис над колодцем в странной позе. Одной рукой он обхватывал стойку, на которой крепилось поворотное бревно. Другая рука, вытянутая и напряжённая, свешивалась в шахту.
Услышав шаги, Сява выглянул из-под локтя и проговорил плаксивым тоном:
— Гвоздь, быстрей!
— Уже бегу, — съязвил тот, неторопливо шагая.
— Ведро зацепилось. Не могу вытащить. Рука в верёвке запуталась. Посинела вся. Я пальцев не чувствую.
— Запуталась или ты сам запутал?
— Сам.
— Ну ты и остолоп! — Подойдя ближе, Гвоздь скользнул взглядом по фигуре паренька. — Что ты вякал насчёт памятников?
— Я пошутил. Я не хотел тебя задеть. Просто родаки вспомнились, вот и ляпнул.
Гвоздь встал позади Сявы, взялся за пояс спортивных штанов.
Сява взвизгнул:
— Ты чего?
— Пару гвоздиков забью, — вымолвил Гвоздь. Сорвал с парня штаны вместе с трусами и уставился на тощие ягодицы, сплошь покрытые застарелыми шрамами. Скорее всего, лупили ремнём. Угадывались следы от пряжки, в середине прямоугольника кое-где просматривалась пятиконечная звезда.
Сява разрыдался:
— Папенька, не надо. Я больше не буду. Мне больно, папенька. Прошу тебя, не надо.
Опешив, Гвоздь шагнул назад:
— Свихнулся?
А Сява продолжал причитать и жалобно умолять.
Гвоздь встал рядом с ним:
— Не реви. — Стиснул в руках верёвку и потянул вверх. Стыдясь собственной добросердечности, пригрозил: — Потом с тобой разберусь.
Высвободив руку, Сява упал. Извиваясь гадюкой, натянул штаны. Трясясь в мелком ознобе, прильнул спиной к колодезным брёвнам.
Задыхаясь от натуги, борясь с рвотными спазмами, не желая перед салагой казаться немощным и хилым, Гвоздь наконец-то вытащил бадью и с грохотом поставил на землю. Она была наполнена до бортиков камнями.