А жизнь идет...

Кнут Гамсун

Консул: — Но я не понимаю, почему же мой отец сам не ходил в банк с деньгами? Ведь он жил здесь, и ему нужно было сделать только несколько шагов.

— Да, — отвечал, несколько смутясь, Иёнсен, — простите меня за то, что я скажу, но отец ваш был порою такой странный, он был иногда, пожалуй, слишком важный, сказал бы я. Вероятно, ему хотелось показать всему правлению, какими средствами и деньгами он ворочает, вместо того чтобы незаметно отнести их в банк. Простите меня, но не я один был такого мнения.

— Это очень

хорошее объяснение, — сказал Гордон Тидеман, — и я сердечно благодарен вам за ваше внимание. Не знаю, понадобится ли, но на всякий случай я позволю себе рассчитывать на вас в качестве свидетеля.

Иёнсен ответил:

— Когда угодно! Я не подведу!

Консул отправил к нотариусу посыльного со следующим письмом:

«И вчера и сегодня я надеялся увидеть господина директора банка у себя в конторе. Мои дальнейшие шаги будут зависеть от вашего объяснения и извинения. С почтением...»

В течение часа директор банка никак не проявил себя. Затем он позвонил по телефону: не получен разве контокоррент? Не достаточно ли того объяснения, что старые ошибки были сделаны ещё его предшественником? Что ещё нужно объяснить? Его можно застать в банке до двух часов.

«Вот как, его можно застать!» — Больше консул не сказал ни слова. Он повесил трубку.

Мало было вероятия для того, чтобы любезный Петерсен не пришёл, и консул решил подготовиться к встрече именно с таким расчётом. Он не намеревался предложить ему стул, отнюдь нет, он сам слезет со своего высокого табурета и будет стоять. А что, если человек этот все-таки возьмёт да и сядет сам? Он способен на это, способен извиняться, сидя на стуле.

В конторе, ещё со времени его отца, стояло три некрашеных стула, он может приказать вынести их и принудить человека стоять. Но контора и без того была достаточно пуста и бедно обставлена: тут были только конторка, несгораемый шкаф, пресс; консулу не хотелось умалять достоинство своей конторы и британского консульства. Но немного погодя его осенила блестящая мысль, он нашёл отличный выход: он велит одному из приказчиков выкрасить стулья и сделает их непригодными для сидения. В то же время это несколько украсит контору.

Он тотчас отдал соответствующее распоряжение. Какая краска? Зелёная, тёмно-зелёная в соответствии со всем остальным в комнате. Времени было достаточно: до двух часов оставалось ещё четыре часа.

В два часа он поехал домой обедать.

Когда он в четыре вернулся обратно, нотариус поджидал его, и ходил взад и вперёд перед домом. Они вошли в контору, — нотариус, вежливо пропущенный вперёд. Он потянул носом и спросил:

— Вы красили?

— Да, стулья, — коротко ответил консул.

Ссора началась очень скоро.

— Итак, вы не расположены к извиненьям? — спросил консул.

— Если вы ребёнок, — хихикая произнёс нотариус, — то я почтительно прошу вас извинить старинные описки.

— Но

не ваше собственное поведение в этом деле?

— Но ведь оно же было продиктовано тем, что ему предшествовало.

— Так, например, вашей ревизией?

Нотариус пожал плечами:

— Я был введён в заблуждение.

— Вы также не хотите извиниться за ваши новые ошибки в контокорренте.

— Какие ошибки?

— Двенадцать тысяч долга помимо процентов, которые вы приписываете моему отцу.

— Эта сумма имеется по книгам банка! Нет, я не могу извиняться за то, что ваш отец имел долги.

— Предыдущий директор может присягнуть, что мой отец никогда не был должен банку.

— Иёнсен? Бедняга! — сказал нотариус. — Я больше верю самому себе, чем ему.

— Но здесь ведь всё зависит от того, что другие думают о вас и об нёе

— Кто другие? Вы?

— Да. А возможно, и суд.

— Опять суд? — сказал нотариус. — Я не желаю больше слышать всю эту ерунду.

— Но человек вроде вас не может не считаться с присягой бывшего директора Иёнсена.

— А вы знаете, — спросил нотариус, — почему этот самый Иёнсен потерял своё место?

— А разве не вы столкнули его с этого места?

— Совершенно верно. После того, как мы все нашли его совершенно непригодным.

— А вы сами, — не кажется ли вам, что вы тоже непригодны?

— Да, кое к чему и непригоден. Например, я не могу, как ребёнок, требовать извинения за ошибки, которые тотчас исправляют. Но зато я отлично могу и с юридической и с моральной точки зрения находить ошибки в счетах вашего отца. Так, в его чековой книжке вы сами найдёте две записи, сделанные им, на которые нет расписок банка.

— Одна запись в семь с половиной тысяч, а другая в четыре с половиной?

— Да.

— Эти записи будут подтверждены расписками и присягой директора банка Иёнсена.

— Расписками? Покажите мне их! — говорит нотариус и протягивает руку. Они не были приложены к расчётной книжке.

Консул: — Даже если б в данную минуту эти расписки и были в моих руках, я бы не рискнул передать их вам.

— Вам придётся это сделать, вы убедитесь в этом сами! Что за ведение книг! Частное лицо, первый попавшийся торговец, и позволяет себе вести расчёты с банком! Может быть, он страдал манией величия?

— Этого я не думаю.

— А я кое-что слышал об этом. Я его не знал, да и вы, вероятно, его не знали. Многое приходится слышать... Может быть, он даже не был вашим отцом.

Джентльмен не должен хватать за горло нотариуса, но джентльмен может себе позволить побледнеть, как полотно, открыть дверь и держать её открытой, пока нотариус не выйдет.

Джентльмен может вообще держать себя совершенно безупречно, на то он и джентльмен.

Но в данном случае?

Джентльмен может ударить или застрелить, задушить своими собственными руками и всё же остаться джентльменом.