А отличники сдохли первыми..
Шрифт:
—…всё так. Бойницы вот тут, тут и тут. Со стороны чернышей братва ща в строительный лезет, там прям ништяк, до забора два шага. Доски кинем и как через парадный… Октябрята тож пришли, как и добазарились. Народу ваще ебок! Пизда краснопёркам.
— Ништяк. Шнырь, бери своих и сюда, в обход. Хаты не шмонай, там давно всё вынесли. И рацию включить не забудь, ебать её…. А мы на больничку. С этим уебаном. — Раздался глухой пинок. — Э, красный! Подъём, ёпта! Короч, Шнырь, я скажу че-как, када там будем. Канай!
— Может, хоть пистолет дадите всё-таки? — Послышался удаляющийся голос
— А в жопу те не дать? Пиздуй давай вперёд, блядь! Пидор гнойный…
Когда шаги и звуки позвякивающего на плечах оружия удалились на достаточное расстояние, я осторожно приподнял край тяжёлого люка и огляделся. Группа «комсомольцев» уже скрылась из вида за углом ближайшего здания.
— Выходим. Подай косу.
Егор, ёжась от холода, протянул мне древко, поправил автомат на спине и полез следом.
Осторожно выбравшись из люка, я помог вылезти кадету и осмотрелся.
Здание, за которым, судя по звуку, скрылась процессия комсомольцев, представляло из себя двухэтажный особнячок. Обогнув его и крадучись поравнявшись со входом, я прочитал на пошарпанной вывеске: «Институт искусств СГУ им. Н.Г. Чернышевского».
— Гопота говорила о каких-то «чернышах», с которых будут подступать основные силы. — Я шепнул Егору, указав на толпу, спускающуюся по улице впереди нас в темноте. — Это улица Чернышевского, что ли?
— Ну да… Оттуда в строительный удобнее всего лезть. От нас не видно будет.
— А «октябрята» — это кто такие? Младшее звено комсомольцев? Может у них ещё и пионеры свои есть?
— Это те, кто выжил в общаге Политеха… Политехнического университета. В Октябрьском районе. Такие же отморозки, как и Комса. Но, вроде на ножах с ними были. Значит объединились. — Егор пожал плечами, укрываясь за углом входной группы и всматриваясь в толпу впереди.
— И чё? У них база в Политехе что ли? Уж не они ли центровых научили электричество жорами добывать?
— Может быть… Но не… Не в Политехе. В областной взрослой больнице. Там рядом, в ущелье между холмами.
— Да знаю… Вперёд… — Бряцающая оружием толпа отошла на достаточное расстояние, чтобы можно было продолжить преследование без риска быть замеченными. Повернув налево, гопники двинулись к следующему перекрёстку и скрылись за углом старого двухэтажного жилого дома.
— Человек десять насчитал… — поделился наблюдениями Егор по дороге к перекрёстку. — Если это только на отвлечение, то сколько ж их там в строительном…
— Сколько ни есть — все наши… Надеюсь, этот твой Вовка Китов предпринял меры…
— Вон там на пересечении дорог — люк, через который должен был выйти Михан — Егор показал из-за угла в направлении, в котором двигалась толпа комсомольцев. — И через дорогу начинаются корпуса больницы, о которых мы говорили. Сначала кардиоотделение, а потом двор инфекционки и этого… Ну как его…
— Паллиативного.
Группа бойцов впереди притормозила и прижалась к зданию у дороги. Потолковав о чём-то между собой, они начали по одному перебегать через открытое пространство дороги под защиту корпуса кардиологического отделения. И когда последний боец пересёк проезжую часть, мы двинулись следом, пригибаясь и прячась за
Подобравшись к группе диверсантов поближе, я стал различать голоса:
— Хуясе там жор… И чё, нам туда шоль?
— Слышь, мудила картавая, тебя спрашивают!
— Да… Это только отсюда так кажется. Там есть пятачок, откуда удобно пост обстг’елять. И за огг’адой укг’ыться…
— Пошли…
Группа двинулась дальше, по направлению к дворику, а мы с кадетом засеменили гуськом через дорогу к углу, следом за ними.
Всё это время я пытался определить наиболее удобный для удара с тыла момент. Атаковать десять стволов с одним автоматом, полупустыми пистолетами и дробовиком на улицах — дохлый номер. Пару-тройку положим за счёт эффекта неожиданности… Ну может ещё пару, пока кипишить будут… А потом оставшиеся обойдут нас по флангам и кранты… Вдарить бы в тот момент, когда они сами стрелять начнут… По первой может и не поймут, откуда прилетело. Подумают, что с постов отстреливаются и продолжат по ним шмалять. В любом случае, им в такой момент отступать и нас преследовать будет уже не с руки — вся идея с отвлечением внимания прогореть может.
Группа снова остановилась.
— Э… Ты чё, уебан, потеребонькать тут при нас собрался? Совсем у вас там в казармах все без баб ебанулись шоль? — Со стороны толпы раздались сдавленные смешки.
Я вгляделся из-за угла в темноту и в свете луны попытался рассмотреть, что именно вызвало такую реакцию. Похоже было на то, что пленный кадет вдруг полез обеими руками к себе в ширинку и что-то натужно пытался выдернуть оттуда наружу.
— Чё за херня… — Только и успел выдохнуть я, как пленный резко выдернул из штанов руки, сжимая в них какой-то белый пакетик. Подпрыгнув к сидящим перед ним двум гопникам, он разорвал его и втёр им в лица его содержимое.
— Ай, бля! Ай, сука! Чё это за хуйня… А-апчхи! А-кха, бля!..
Подростки откатились назад и начали вытирать глаза, отплёвываясь и кашляя…
— Ког’пус в г’ужьё!!! Вг’аг у ворот!!! Тг’евога! Тг’е… — Отчаянный крик пленного оборвался. Один из конвоиров прыгнул в его сторону, повалил на землю, зажав пятернёй рот, и принялся без остановки часто колоть ножом в живот чем-то острым. И последних сил кадет измазал в тёмном порошке и его лицо тоже.
— Огонь! — Я выдернул из-за пояса пистолет и открыл стрельбу по прижавшейся к забору группе.
Пули успели зацепить парочку гопников, прежде чем они поняли, что к чему и, гневно матерясь, попрыгали на другую сторону забора, протиснувшись между вывороченных прутьев ограды. И перед тем, как они начали отвечать, Егор приземлил короткими очередями ещё пару ублюдков.
Щёлкнув пустым пистолетом в последний раз, я нырнул обратно за угол. А ефрейтор, заметив, что противники и не думают укрываться от его беглого огня и высовываются для ответа, быстро опустился обратно за ограду.
Угол кардиологического корпуса и забор, за которым залёг кадет, испещрили многочисленные ответные выстрелы. Очереди и одиночные — поредевшая толпа прижимала нас в укрытия, гневно сквернословя. Особенно выделялись гнусавые ломкие голоса тех, кто пострадал от диверсии пленного.