А кто я теперь?
Шрифт:
— M-м? — сказала она.
— Вы будете играть Стеллу, — сказал я. — Это грандиозно!
— Да? — сказала она.
— Не знала, что в вас столько огня, милочка, — сказала Дорис.
— Огня? — повторила Элен. По-моему, она еще не соображала, что под ней — стул или мустанг.
— Ракета! Фейерверк! Ведьмино колесо! — сказала Дорис. И вот мы начали репетировать по четыре раза в неделю. В первую же репетицию Гарри с Элен задали такой темп, что измотали всех участников, хотя те были увлечены как никогда. Обычно режиссер ходит
Мне здорово повезло — по крайней мере, я так считал. Все шло блестяще, с такой отдачей и накалом, что как-то мне пришлось сказать Гарри и Элен после одной любовной сцены:
— Знаете, оставьте хоть немного про запас. А то вы оба до премьеры не дотянете, понятно?
Я это сказал на четвертой или пятой репетиции, и рядом со мной в зале сидела Лидия Миллер — она играла Бланш, увядшую сестрицу. В жизни она была женой Верна Миллера. Берн — владелец миллеровских скобяных лавок и хозяин Гарри.
— Лидия, — спросил я. — Ну как, есть спектакль?
— Спектакль-то есть, это точно, — ответила она. Но она сказала это с таким выражением, будто я натворил Бог знает что, будто я ужасный преступник. — Можете гордиться.
— Что вы хотите сказать? — спросил я. Мне-то казалось, что я вправе радоваться и гордиться. — Разве что-то происходит за моей спиной?
— А вы не заметили, что эта девушка влюблена в Гарри?
— По пьесе? — спросил я.
— Причем тут пьеса! — сказала Лидия. — Вы только посмотрите на нее — сейчас-то никакого спектакля нет. — Она невесело усмехнулась. — Эту пьесу ставите вовсе не вы.
— А кто же? — спросил я.
— Мать-природа, и она уж спуску не даст, — сказала Лидия. — Только подумать, что станется с бедной девочкой, когда она поймет, какой Гарри на самом деле. — Но она сразу же поправила себя: — То есть поймет, что он — никакой.
Я вмешиваться не стал — решил, что не мое это дело. Я слышал, как будто Лидия пыталась что-то предпринять, только ничего у нее не вышло.
— Знаете, — сказала Лидия Элен однажды вечером, — я как-то играла Энн Рутледж, а Гарри был Авраамом Линкольном.
Элен всплеснула руками.
— Это был рай, да?
— Более или менее, — сказала Лидия. — Порой я настолько увлекалась, что любила Гарри так, как Энн должна была любить Авраама Линкольна. Приходилось себя одергивать, вспоминать, что Гарри никогда в жизни не будет освобождать рабов и что он всего-навсего продавец в лавке моего мужа.
— Он самый изумительный человек на свете, — сказала Элен. — Я никогда таких не встречала.
— Но, конечно, когда играешь вместе с Гарри, нужно заранее быть готовой к тому, что случится после окончания последнего спектакля, — сказала Лидия.
— О чем вы говорите? — спросила Элен.
— Когда представление окончено, —
— Не верю, — сказала Элен.
— Знаю, что поверить трудно, — согласилась Лидия.
Тут Элен вдруг обиделась.
— А зачем вы это рассказываете мне? — спросила она. — Даже если это чистая правда, мне-то какое дело?
— Я… я не знаю, — Лидия явно пошла на попятный. — Мне… просто показалось, что вам это будет интересно.
— Ни капельки, — сказала Элен.
И вот подошла премьера. Мы показывали спектакль три вечера подряд — в четверг, пятницу и субботу, и все зрители были прямо-таки сражены наповал. Они ловили каждое слово, верили всему, что происходило на сцене, и когда малиновый занавес пошел вниз, их можно было тепленькими везти в желтый дом следом за Бланш, увядшей сестрицей.
В четверг девушки из телефонной компании прислали Элен двенадцать алых роз. Элен вышла на вызовы к краю сцены, взяла розы и выбрала одну — для Гарри. Но когда она обернулась и протянула ему розу, Гарри уже исчез. Это была дополнительная сценка под занавес — девушка, протягивающая розу никому, в никуда.
Я пробежал за кулисы, отыскал ее — она все еще сжимала в руке эту розу. Букет она куда-то забросила. В глазах у нее стояли слезы.
— Что я ему сделала? — спросила она меня. — Разве я его чем-нибудь обидела?
— Да нет, — сказал я. — Это у него такая манера. Как только спектакль кончается, Гарри удирает со всех ног.
— А завтра он тоже исчезнет?
— Не снимая грима.
— И в субботу? — спросила она. — Он же должен остаться на банкет — банкет ведь для всей труппы?
— Гарри в жизни не ходил на банкеты, — сказал я. — После того, как дадут занавес в субботу, никто не увидит Гарри до понедельника, когда он придет на работу в свою лавку.
— Какая жалость! — сказала она.
В пятницу Элен играла намного хуже, чем в четверг. Видно было, что она думает о чем-то другом. Она видела, как Гарри убежал после поклонов. И не сказала ни слова.
Зато в субботу она превзошла самое себя. Как правило, темп задавал Гарри. Но в субботу ему пришлось поднажать, чтобы угнаться за Элен.
Когда занавес опустился после всех вызовов, Гарри собирался смыться, но ничего не вышло. Элен не отпускала его РУКУ.
— Ну, мне пора идти, — пробормотал он.
— Куда? — спросила Элен.
— Э-э… домой, — сказал он.
— Прошу вас, пожалуйста, пойдемте со мной на банкет, — сказала Элен.
Гарри ужасно покраснел.
— Боюсь, что для банкетов я не гожусь, — сказал он.
Куда девался Марлон Брандо! Язык его не слушался, сам он стал робким и перепуганным — словом, он стал тем Гарри, каким всегда был в промежутках между пьесами, — и это знал весь город.
— Хорошо, — сказала она. — Я вас отпущу. Но сначала дайте мне одно обещание.