999 (сборник)
Шрифт:
— Купи себе что-нибудь шальное.— Я взъерошил ей волосы.— Это шальные деньги.
На что она улыбнулась, как школьница.
В четверг был звонок от секретаря мистера Элиса, мол, все удовлетворительно и я должен заплатить профессору Маклеоду.
Мы поселили профессора в «Савое». Так вот, большинство доехало бы подземкой до Чэпинг-Кросс или набережной Виктории и прошли до «Савоя» по Стрэнду. Не по мне. Я доехал до вокзала Ватерлоо и прогулялся на север через мост Ватерлоо. Это на пару минут дольше, но вид ни с чем не сравнимый.
Когда я был мальчишкой,
Из телефонной будки у опоры моста Ватерлоо (ГРУДАСТУЮ ШКОЛЬНИЦУ НУЖНО НАКАЗАТЬ. СВЯЖИ МЕНЯ — ПРИВЯЖИ МЕНЯ. НОВЕНЬКАЯ БЛОНДИНКА В ГОРОДЕ) я позвонил в номер Маклеода Сказал, чтоб спускался вниз, я встречу его на мосту.
Его костюм был, если такое возможно, в еще более кричащую клетку, чем во вторник. Он отдал мне коричнево-желтый конверт, набитый компьютерными распечатками: что-то вроде самопального разговорника шагинаи-английского. «Ты голоден?» «Пора мыться». «Открой рот». Все, что может потребоваться мистеру Элису.
Я убрал конверт в карман макинтоша.
— Как насчет того, чтобы поглядеть город? — спросил я, и профессор Маклеод ответил, что всегда хорошо осматривать город с тем, кто в нем родился.
— Эта работа — филологический курьез и лингвистическое наслаждение,— сказал Маклеод, пока мы шли по набережной Виктории.— Шагинаи говорят на языке, у которого есть много общего и с арамейской, и с угро-финской группой. Это — язык, на котором мог бы говорить Христос, реши он составить послание первобытным эстонцам, К тому же в нем очень мало заимствованных слов. У меня есть теория, что они, наверное, не раз и не два были вынуждены внезапно спасаться бегством Моя оплата при вас?
Я кивнул. Достал из кармана пиджака свой старый, телячьей кожи бумажник, а оттуда узкую ярко раскрашенную картонку билета.
— Вот и он.
Мы подходили к мосту Блэкфрайарз.
— Он настоящий?
— Конечно. Государственная лотерея Нью-Йорка. Билет вы купили ни с того ни с сего в аэропорту перед вылетом в Англию. Результаты огласят в субботу вечером. Неделя должна выдаться неплохой. Уже сейчас больше двадцати миллионов долларов.
Он убрал лотерейный билет в собственный бумажник — черный и блестящий и вздувшийся от пластика, а бумажник убрал во внутренний карман пиджака. Его руки то и дело возвращались к карману, оглаживали его — так владелец, сам того не сознавая, удостоверялся, что сокровище на месте. Он был бы великолепной добычей для любого карманника, который пожелал бы узнать, где этот лох держит ценные вещи.
— За это надо выпить,— возвестил Маклеод.
Я согласился, что да, надо, но указал, что такой день, как этот — с сияющим солнцем и свежим бризом с моря,— слишком жалко терять в пабе. Так что мы отправились в винный. Я купил бутылку «Столичной», пакет с апельсиновым соком и пластиковый, стаканчик ему и пару банок
— Дело в мужчинах, понимаете,— сказал профессор, когда мы уже сидели на деревянной скамейке лицом к (’аут-Бэнксу на той стороне Темзы.— Очевидно, их не так много. Один-два на поколение. Сокровище шагинаи. Женщины — хранительницы и опекунши мужчин. Они вскармливают их, лелеют, берегут от зла. Говорят, Александр Македонский купил себе любовника у шагинаи. И Тиберий тоже, и по меньшей мере два Папы Римских. По слухам, один такой был у Екатерины Великой, но думаю, это враки.
Я сказал ему, что думал, будто шагинаи — это из области сказок.
— Я хочу сказать, только подумайте. Целая раса людей, единственное достояние которой — красота их мужчин. Так что раз в столетие они продают одного из своих мужчин за сумму, которая позволит племени протянуть еще сотню лет.— Я отхлебнул «гиннеса».— Как по-вашему, женщины в том доме — это все племя?
— Сомневаюсь.
Он долил в пластиковый стакан на палец водки, плеснул еще сока и поднял в мою сторону стакан.
— Мистер Элис,— сказал он,— он, наверное, очень богат.
— Что да, то да.
— Я не голубой,— Маклеод был пьянее, чем думал, на лбу у него проступили капли пота,— но я трахнул бы мальчишку прямо на месте. Он самое красивое — не знаю, как даже назвать,— что я когда-либо видел.
— Думаю, он в порядке.
— Вы не трахнули бы его?
— Не в моем вкусе,— отозвался я.
По дороге за нами проехало черное такси; оранжевый огонек, означающий «свободно», был отключен, хотя сзади никого и не было.
— А что же тогда в вашем вкусе? — поинтересовался профессор Маклеод.
— Маленькие девочки,— ответил я.
Он сглотнул.
— Насколько маленькие?
— Лет девять. Десять. Быть может, одиннадцать или двенадцать. Как только у них отрастает грудь и волосы на лобке, у меня уже не встает. Меня уже не заводит.
Он поглядел на меня так, как если бы я сказал ему, что мне нравится трахать дохлых собак, и какое-то время молчал, только пил свою «Столичную».
— Знаете,— сказал он наконец,— там, откуда я приехал, подобного рода вещи противозаконны.
— Ну, здесь тоже к этому не слишком благосклонны.
— Думаю, мне следует возвращаться в отель,— сказал он.
Из-за угла вывернула черная машина, на этот раз оранжевый огонек светился. Подозвав ее жестом, я помог профессору Маклеоду сесть назад. Это — одно из наших Особых Такси. Из тех, в которые садишься и больше уже не выходишь.
— В «Савой», пожалуйста,— сказал я таксисту.
— Слушаюсь, начальник,— отозвался он и увез профессора Маклеода.
Мистер Элис хорошо заботился о мальчике-шагинаи. Когда бы я ни приходил на совещания или доклады, мальчик всегда сидел у ног мистера Элиса, а мистер Элис крутил в пальцах, и гладил, и играл его черными кудрями. Они обожали друг друга, любому было видно. Это смотрелось глупо и сентиментально, и, должен признать, даже для бессердечного ублюдка вроде меня, трогательно.