990 000 евро

Зубарев Евгений

Мне показалось, что я понимаю ее.

Я робко присел рядышком и обнял ее дрожащее в истерике тело. Она неожиданно тепло откликнулась на мое прикосновение и принялась рыдать уже на моей костлявой груди. Я гладил ее голову и сам едва не плакал, сам не знаю, отчего.

– Николь, все будет хорошо. Я люблю тебя, Николь. Я всегда буду рядом, – шептал я ей в розовое ухо, радостно вдыхая ее тепло и зарываясь с головой в ее мелкие, непослушные локоны.

Она вдруг прекратила плакать и глухо заворчала что-то невнятное, щекоча ресницами мою шею.

Я прислушался, но она замолчала, и

тогда я снова начал шептать что-то успокаивающее. На этот раз она, не дослушав, оттолкнула меня, рывком встала на ноги и, глядя мне в глаза, четко и внятно заявила:

– Да на хрена ты мне сдался, нищеброд, со своею любовью!

Она пошла в ванную, но перед тем, как выйти, ткнула пальцем в Ганса:

– А ты, дебил, отправляйся в свою казарму. С тобой я работать не буду. Ты идиот. Ты неисправимый идиот. Кретин!

Она с треском захлопнула дверь и сразу включила воду, видимо, чтобы не слышать наших ответных реплик.

Я посмотрел на Ганса. Похоже, на него эта истерика не произвела никакого впечатления – он не обиделся и даже не особо расстроился.

Ганс встал возле окна, и я с изумлением понял, что он по-прежнему с вожделением смотрит на ларек с шавермой. Пожрать не успел человек, загоняли, фашисты.

– Срублю деньжат и сразу в Саратов, – бодро сообщил он мне, слегка пританцовывая на здоровой ноге. – Пацаны еще зимой ресторанчик приметили, хозяин в тюряге пятый год парится. А хозяйка погубила там все, дура шепелявая. В общем, продается ресторанчик. Куплю и сразу по уму все сделаю – никакой херни вроде творожных запеканок или заморских тварей. А будет там, – тут он сглотнул слюну и закашлялся, – шаверма да пиво, недорого. Ну, может еще чипсы. Как думаешь, чипсы – нормально?

Я подумал и сказал, что нормально, но замолвил еще пару слов за воблу.

– Не, воблу чистить запаришься, – не согласился Ганс. – Загадят помещение, местные шныри устанут чистоту наводить.

– А ты клиентам подавай уже очищенную, – предложил я.

– Точно! – загорелся идеей Ганс. – Таджиков наймем, пусть пацанам на кухне рыбу чистят. А ты – голова! – заметил он, все еще кося одним глазом на ларек и облизывая разбитые губы.

Щелкнула задвижка ванной, и оттуда вышла совершенно спокойная Николь. Она не успела сказать ни одного слова, как к ней неожиданно обратился Ганс:

– Сестренка! Не поверишь, я все понял! Не гони меня, я вам пригожусь. Здоровьем клянусь, буду тебя слушаться. Бля буду!

Николь смотрела не на него, а на меня:

– Миша, мне он не нужен. Если тебе так нужен, бери в свою долю, – сузив зеленые глаза, жестко отрезала она.

Я пожал плечами.

– Хорошо.

Ганс нахмурился, хотел было что-то сказать, но под нашими общими взглядами быстро передумал разговаривать и снова повернулся к окну.

Николь ушла в ванную, но тут же вернулась с одежной щеткой в руках.

– Приведите себя в порядок и побыстрее – мы и так уже опаздываем.

Мы с Гансом, не сговариваясь, ответили ей «есть!» и строевым шагом отправились мимо нее в ванную.

– Клоуны дешевые, – услышали мы вслед, и стало ясно, что она почти не сердится.

Впрочем, щетку в ванну она кинула прицельно – мне досталось точно по затылку. Не больно,

конечно, но обидно.

Глава одиннадцатая

Деловой завтрак в Федеральном союзе промышленников и аграриев показался мне пустой тратой времени, одна радость – туда мне не понадобилось цеплять парик. Зато Гансу пришлось надеть темные очки, чтобы утаить от общественности следы воспитательной беседы с Акулой.

Федеральный союз располагался в огромном сталинском здании, похожем на тюрьму и театр одновременно. Сначала мы увидели, как несколько сотен напыщенных мужчин и женщин бесцельно толпились в холле этого странного здания, а потом эти же сотни холеных лиц бессмысленно таращились на сцену, почти полностью загороженную от зрителей несколькими рядами профессиональных телекамер на штативах.

Телевизионный люд так демонстративно игнорировал публику в зале, выставляя свои штативы, осветительные лампы и обтянутые черной кожей задницы навстречу недоуменным взглядам, что проснулся даже Ганс, поначалу уютно расположившийся подремать в кресле слева от меня.

– Ни хрена мы здесь не увидим, пидорасы без мест впереди набежали, – забеспокоился вдруг мой немец, привстав и оглядываясь по сторонам в поисках лучшей доли.

– Сиди ровно, дебил, – сквозь зубы рявкнула на него Николь.

Чтобы сказать это, она наклонилась к нему со своего места справа от меня, и снова, в который уже раз, меня ударило завораживающим, чувственным ароматом ее тела, ударило прямо по моим оголенным нервам.

Я задержал дыхание, чтобы меньше кружилась голова. Это было какое-то наваждение, совершенно не объяснимое ни с материалистических, ни с религиозных позиций. Я хотел было даже зажмуриться, но потом не стал этого делать, чтобы не злить ее понапрасну.

Впрочем, она, конечно, все заметила и небрежно, будто роняя мелкую монету, бросила мне:

– Хватит мне тут страсть изображать, кабальеро хренов. Тоже сядь ровно и не дыши.

Я послушно выпрямился в кресле, но посмотрел на нее с огорчением. Неужели она думает, что я всерьез буду строить тут влюбленного придурка ради ее призрачного одобрения?

Она как-то до обидного легко и равнодушно отвернулась от меня, озабоченно разглядывая публику вокруг.

– Ну этот, ладно. О, этот тоже явился… Еще Виктор Васильевич с супругой пожаловали, хорошо, пусть «Росбалт» про нас потом расскажет. И даже Болотный Хмырь с секретаршей. Ну, еще Чича, пусть, этот придурок везде отметится. А вот это кто такие? – бормотала она то ли себе, то ли мне под нос, одновременно хмурясь неопознанным объектам и тут же щедро улыбаясь знакомым.

Мы сидели в первом ряду – это было удобно, потому что можно было вытянуть ноги, но зато перед нами суетились десятки людей, раздражающих самим фактом своей мелкой суеты. Особенно старались женщины – многие из них выходили на площадку перед сценой и принимали такие вычурные, такие неестественные позы, что хотелось встать и тут же отвесить им пендель в качестве приза за самую скверную роль.

Николь вдруг вскочила и утряслась куда-то за пределы видимости. Я тут же почувствовал себя несчастной сиротой в окружении враждебного мира.