9. Волчата
Шрифт:
Человек един во всех своих проявлениях. Предав государя, сюзерена, боевое братство, князь Игорь предаёт, подставляет и Родину. И Русскую землю вообще и, конкретно, жителей своих наследственных Черниговских-Северских земель. Странно ли, что он предаёт и свою жену, таинство брака, становится двоеженцем? И уж вполне естественным образом он изменяет новым клятвам нового, половецкого брачного обряда. Да и брата с сыном бросает в плену поганых. Об остальных пленниках, о дружине — и речи нет. Кто там «рыщет по полю, ища себе чести, а князю славы»? Князь себе славу всё равно найдёт. А вот
Вот такой персонаж прибегает в Киев и… и все радуются:
«Но восходит солнце в небеси — Игорь-князь явился на Руси. … И страны рады, И веселы грады».А чему радуемся? Что такая… личность снова на свободе? Ждём следующую серию аналогичных приключений?
Кто мог настолько извратить нормальную логику, основанную на оценке последствий этой глупой авантюры для русского народа? Кто посмел превратить изменника, предателя, мародёра, двоеженца… князя Игоря — в героя? Только тот, кому плевать и на логику, и на государство, и на веру, и на народ, но очень важны чувства, переживания.
Например, влюблённая женщина. Но на Руси женщины не сочиняют баллад.
Женщины много поют. Вечерами на общей работе, на праздниках, в церквах… Но не былины, баллады, эпосы… А на Западе? Конкретно — во Франции середины 12 века? Где и когда русская аристократка могла пересечься с французским менестрелем? Так плотненько, что не только ощутить вкус от выслушивания героических, светских баллад, но приобрести навык к их сочинению?
В «Слове» приведён ряд батальных эпизодов. Но женщины не идут в армию. Если только эта армия — не сопровождающая их охрана.
«Прыщешь стрелы, острыми клинками О шеломы ратные гремишь».Здесь две технические неточности. Так может сказать свидетель боя, наблюдающий его со стороны. Например, из обоза воинства, охраняющего высокопоставленную особу женского пола и её свиту.
В «Слове» есть вещи, изначально известные только самому Игорю. Но кому он мог их так откровенно рассказать? Или сочинить, например, никем из русских не слышанный спор хорошо знакомого Игорю, боевого товарища — хана Кончака с ханам Гзаком?
Сплошные загадки. Которые приводят к одной скандальной истории этого десятилетия, к великолепно проведённой специальной операции византийской разведки. Но об этом позже.
Сейчас, в феврале 1161 года, Игорь-Полковник — десятилетний мальчик. Бегает по стенам Чернигова, разглядывая опустевший лагерь половцев. А местный «толкатель золотых слов» из нашего героического эпоса пристаёт к нам. В сопровождении сотни здоровых мужиков в доспехах.
Уже и мечи потянули! Нас рубить будут?! Братцы! Мы ж свои, русские! «В газовую камеру, в газовую камеру…». Да сколько ж можно!
– Дядь, а чего это они?
– Того! Б…, …ля, …ща, …ня случилась, …здец нам. Изя Давайдович — Киев занял. Теперь он — Великий Князь.
– Ростику? Он же ему присягал, крест целовал.
– От …удила! Замолчь, дурень! Тот крест целованный… теперь в задницу можно засунуть! Гамзила к Изе бежит, новый крест целовать будет. Глядишь — и городков себе выпросит. А мы-то — Ростиковы. Нам… ж… полная. Или — порубят, или — в поруб. Кого не выкупят свои — в ошейник и в Кафу.
– Вона чего… Дядя, лошадь-то твоя?
– Да причём здесь это?!
– Глянь — наши начали пояса распускать. Сейчас мечи отдадут, всех в поруб загонят. Сам-то ты, может, и выберешься, а лошадь твою они точно заберут. С концами. Тебе охота, чтобы Гамзила на твоего мерина богаче стал? Лучше мне отдай. Я-то не Ростиков, меня-то в поруб кидать не за что.
– Как это отдай?! Коня?! Задаром?!!
– Не отдашь мне — Гамзиле подарок сделаешь. Порадуешь этого… светлого князя.
Мужичок ошалело смотрел на меня. Сама мысль — отдать коня кому-то… задаром… «Душа не принимает». Но ведь всё равно отберут! С-суки…
Русская народная мудрость: «Ни — себе, ни — людям», часто имеет продолжение: «а прохожей сволоче».
– А е…ть-молотить! И хрен с ним! Забирай! Только я торбу свою возьму. И мерина побереги. Вот же ж несчастье… Ты смотри у меня! Корму ему вволю давай. И не гони! Знаю, я вас, сопляков. Воды сразу не давай — уши оторву… Твою мать! Да что ж это такое деется! Удила, слышь, удила не меняй — он к ним привык. Да, эта… у меня там в санках битый гридень лежит. Вываливать, что ли? Как-то… не по-христиански. А с собой тащить… Сдохнет он в порубе.
– А мы не скажем, что он гридень. Мешковиной накроем. Алу! Вожжи возьми. А я — на те сани. И помалкивай.
Честно говоря, мне плевать и на мерина, и на сани. Но в них лежит Артёмий-мечник. Если он пойдёт «на общих основаниях» — он завтра помрёт. А я ему — свою жизнь должен.
Смоленские и киевские гридни спешивались, отдавали оружие северским. Потом «интернированные», вслед за ведомыми уже чужими руками конями, начали выстраиваться в колонну, сдвинулись возы. А мы тихонько сидели на месте, стараясь как можно меньше привлекать внимания. Увы. Мужички здесь хозяйственные.
– А ты чего стоишь? Давай следом.
– А я эта… М ж не ихнии, мы ж просто за ними следом шли, попутчики мы. С под Седятина. Тама вон — тётка с малым дитём. Тута — дядька битый, помирать собирается. Не подскажешь ли, добрый человек, где б тут на постой недорого встать?
– Постой тебе… Серебро-то платить — есть? Тут таких как ты… полгода лезут и лезут… «хлебця-хлебця». Князь велел плетьми гнать — самим хлеба намале. Иль ты рукомесло какое хитрое знаешь?
На последнем вопросе ленивый взгляд разговаривающего со мною гридня стал вдруг острым. Ремесленник ценится значительно выше смерда. Сказать «да» — нарваться. Всякое ремесло накладывает на человека отпечаток. Мозоль от рукоятки шила в середине ладони сапожника — простейший пример. Ложь легко проверятся. Если поверят — похолопят. Если не поверят — обдерут плетями и погонят вниз по Десне. Если сказать «нет» — аналогично. А мне надо — ехать вверх.