9 ноября
Шрифт:
– Порадуюсь за тебя?
Ладно. Что бы он ей не сказал, это ее расстроило. Я бы даже сказал, что она разозлилась.
– Не знал, что еще способен стать отцом.
Не могу понять, что думаю по этому поводу. На секунду, я вспоминаю, что этот мужчина когда-то был влюблен в мою мать, и это могло произойти с ними, если бы рак не забрал ее.
В смысле... Я знаю, что не рак забрал ее. Это сделал пистолет. Но в любом случае, всему виной был рак.
– Спустить сперму во влагалище двадцати четырёхлетки,
Я тихо смеюсь. Не знаю почему, но просто слушать, как она разговаривает с ним, немного облегчает мою вину. Может, потому что я всегда представлял ее кроткой и тихой девушкой, погрязшей в жалости к себе. Но она похожа на бунтарку.
И все равно... это безумие. Я не должен быть здесь. Кайл убьет меня, если узнает, что я делаю.
– Хочешь сказать, я не имею права называть себя отцом? Тогда кто я для тебя?
Мне не нужно подслушивать их личный разговор. Следующие несколько минут пытаюсь сосредоточиться на своем ноутбуке, но все что я делаю, это прокручиваю экран, создавая видимость работы, все время слушая, что говорит этот бесчувственный мудак.
Со своего места я даже слышу, как она вздыхает.
– Ты невыносим. Теперь понятно, почему мама ушла от тебя.
– Твоя мать ушла от меня, потому что я переспал с ее лучшей подругой. Мой характер тут не при чем.
Как моя мать могла любить этого мужчину?
Теперь, когда я обдумываю это, уже не уверен, что она любила его. Он похож на того, кто любит писать письма и записки. Никогда не видел, чтобы она что-то ему писала, так что может это были короткие, односторонние отношения, которые он не может забыть.
Как бы то ни было, от этой мысли мне становится легче. Боюсь даже подумать, что моя мать была обычной женщиной, которая иногда принимала неправильные решения в отношениях с мужчиной, а не той всезнающей героиней, образ которой я сохранил в своей памяти.
Их разговор прерывает официант, принесший еду. Я закатываю глаза, когда тот притворяется, что только заметил, что их ресторан посетил сам Донаван О'Нил. Слышу, как официант просит Фэллон сфотографировать их двоих. Я замираю на месте от одной только мысли, что она сейчас поднимется со своего места и предстанет передо мной. Не уверен, что готов увидеть ее.
Но не имеет значения, готов ли я, потому что она советует им сделать селфи, после чего удаляется в туалет. Фэллон проходит мимо меня, и как только она появляется в поле моего зрения, на секунду мое дыхание прерывается.
Она уходит в противоположном направлении, поэтому мне опять не видно ее лица. Я увидел только ее волосы. Очень много волос: длинные, густые, прямые, темно-каштановые, такого же цвета, как и ее обувь, и они спадают до самой поясницы.
На ней джинсы, которые подходят ей идеально, словно были сшиты на заказ: облегают каждый изгиб от бедер до лодыжек. Они такие обтягивающие, что я невольно хочу узнать какие на ней сегодня трусики. Потому что я не вижу линию белья. Может на ней стринги, а может она вообще... какого черта, Бен? Что, черт возьми, толкнуло тебя на
Мой пульс ускоряется, так как я понимаю, что мне пора уходить. Нужно просто встать и уйти, приняв тот факт, что Фэллон вроде как в порядке. Может ее отец и засранец, но она в состоянии постоять за себя, так что мое близкое присутствие никому не принесло пользы.
Но, этот чертов официант клюнул на то, что Донаван О'Нил обменивается с ним приветствиями. Мне даже наплевать на свою еду, пусть он просто принесет мне счет, чтобы я смог расплатиться и свалить от сюда.
Я начинаю нервно трясти коленом. Фэллон уже долго находится в туалете, и я знаю, что через несколько секунд она выйдет оттуда. Не знаю, должен ли я посмотреть на нее, или отвернуться, или улыбнуться, или сбежать, или, блядь, что мне сделать- то?
Она выходит.
Смотрит под ноги, и я опять не вижу ее лица, но спереди ее тело еще идеальнее, чем сзади.
Когда она поднимает на меня взгляд, в моем животе ухает. Такое чувство, что мое сердце начинает плавится изнутри. Впервые за два года, я вижу, что именно сделал с ней.
От верхней части ее левой щеки, возле глаза, до самой шеи тянутся шрамы. Шрамы, которые она получила из-за меня. Они гораздо светлее обычных рубцов, но достаточно заметные: розоватого оттенка, светлее и нежнее остальной кожи на лице. Но больше всего на лице выделяются не ее шрамы. А ее зеленые глаза, которые теперь смотрят на меня. Неуверенность, которая скрывается за ними, лучше всего остального показывает, сколько вреда я причинил ее жизни.
Фэллон поднимает руку и захватывает ртом прядь волос, прикрывая ими несколько шрамов. После, сразу же опускает взгляд на пол, позволяя волосам упасть на щеку и скрыть еще больше шрамов. Я продолжаю смотреть на нее, потому что сложно не делать этого. И думаю о том, какой для нее была та ночь. Как страшно ей было. Сколько мук ей пришлось пережить за месяцы восстановления.
Я сжимаю руки в кулаки, потому что никогда до этого момента, не чувствовал большей необходимости все исправить. Мне хочется упасть на колени перед ней и просить прощения за то, что заставил пережить столько боли. За то, что разрушил ее карьеру. За то, что заставил ее считать необходимым скрывать лицо за волосами, когда она, так чертовски красива.
И она даже понятия не имеет: Фэллон не знает, что, подняв взгляд, она посмотрела в глаза парню, который разрушил ее жизнь. Она не знает, что я готов отдать все, чтобы прикоснуться губами к ее щеке, чтобы расцеловать шрамы, которые нанес ей, сказать, как мне безумно жаль.
Она не знает, что я на грани истерики, просто глядя на ее лицо, потому что оно в равной степени и изысканное и пропитанное муками. Я боюсь, что если не улыбнусь ей прямо сейчас, то расплачусь.
И когда это происходит, у меня в груди становится тесно. Я боюсь, что единственное чем мы обменялись, это лишь крошечная улыбка, и это больше никогда не повторится. А я не могу понять, почему меня это так беспокоит, ведь до сегодняшнего дня, я даже не был уверен, что когда-либо хотел увидеть Фэллон.