8–9–8
Шрифт:
Сигара.
Сигара украдена у отца. Запакованная в алюминиевый туб, плотно свернутая, восхитительно коричневая, — она призвана стать входным билетом в мальчуковый клуб. Она — предвестие ссадин и несмываемого загара, который можно приобрести только на улице, только в компании. И если Габриель постарается, его руки и ноги тоже станут коричневыми. Восхитительно коричневыми — такими же, как и сигара.
Цвет туба — бледно-желтый, близкий к лимонному. Колпачок — красный. В красном треугольнике прямо посередине туба (он украшен скрещенными шпагами и цветком) заключено название: MONTECRISTO,
и, чуть ниже:
HABANA CUBA
Если
Таким же, как все.
Старшего мальчишку зовут Кинт е ро, младшего (того, который еще ни разу не курил) — Ос и то. [3] Осито и вправду похож на медвежонка, он — самый настоящий маленький увалень, круглоголовый, добродушный. Именно на добродушие Осито и рассчитывает Габриель: медвежонок не будет вставлять ему палки в колеса и свистеть вслед мечтателю-одиночке, напротив — замолвит за него словечко при случае. Приручить Осито не составляет труда, всего-то и потребовались одно печенье, одна булочка с джемом и корицей, один перочинный нож и один крошечный заржавленный волчок, вынутый из будильника. Благосклонность двух других — М о нчо и Н а чо — наверняка обошлась бы Габриелю много дороже. И хоть они и стоят на несколько ступенек выше Осито в иерархической лестнице, у последнего есть неоспоримые преимущества: он — брат Кинтеро, главного.
3
Медвежонок ( исп.).
— Вон тот тип. Про которого я говорил, — заявляет Осито.
— Хочешь быть с нами? — интересуется Кинтеро у Габриеля.
Улица за спиной Габриеля — самая обыкновенная, унылая, бесцветная, на ней не может произойти никаких открытий. Улица за спиной Кинтеро — полна соблазнов, невиданных запахов и неслыханных звуков, она затянута лианами, она заросла хвощами и плаунами; птицы с фантастическим оперением и пиратские клады давно обжили ее. От перспектив исследования этой труднопроходимой местности у Габриеля захватывает дух, хочет ли он присоединиться к птицеловам, к охотникам за кладами?
Вопрос, глупее не придумаешь.
Без помех пересечь границу, отделяющую уныние от приключенческого романа в стиле «Графа Монте-Кристо» — вот что важно. Как было бы замечательно, если бы все зависело от продажного рядового Осито!.. Но Осито уже сыграл свою роль — больше, чем сделал, он уже не сделает.
— Чего молчишь? — таможенник Кинтеро, старший пограничный инспектор Кинтеро шарит глазами по лицу Габриеля в поисках контрабанды. — Отвечай.
— Хочу. Хочу быть с вами.
— Ладно. Завтра на этом месте в это же время ты получишь ответ.
— Я приду. Обязательно приду.
Кинтеро сплевывает.
Алмаз или бриллиант.
Так думает Габриель, заранее влюбленный в Кинтеро, а заодно — и в Мончо, а заодно — и в Начо, даже малышу Осито достались крохи его любви. Коротконогая любовь Габриеля едва поспевает за четырьмя мальчишками, уходящими прочь по улице. И по мере того, как они удаляются, улица снова приобретает свойственный ей унылый вид: компания унесла фантастических птиц и пиратские клады с собой, следом потянулись хвощи и плауны, и лианы тоже, — где взять силы, чтобы дождаться завтрашнего дня?
Кража сигары MONTECRISTOпризвана отвлечь Габриеля от ожидания. Кража сигары — поступок сам по себе беспрецедентный, никто не имеет права копаться в вещах отца, а в его сигарах — и подавно. С этим смирились все, включая тетку-Соледад. Сигары отца составляют самую настоящую коллекцию, они занимают только им предназначенные места, они строго классифицированы по маркам, кольцам и диаметрам; надеяться на то, что исчезновение одной из трехсот (а может — трех тысяч, а может — трех миллионов) сигар останется незамеченным, означает быть самым настоящим недоумком.
А Габриель — не недоумок, что бы ни говорила по этому поводу Мария-Христина.
Просто Габриель очень хочет стать пятым в компании.
А перед сигарой они не устоят: ни Кинтеро, ни Мончо, ни Начо, но прежде всего — Кинтеро. Осито в этом случае в расчет не берется.
…Габриель прибывает на встречу задолго до назначенного времени и тут же принимается искать место, где он не будет застигнутым врасплох: тень от дома или от дерева подошла бы, но теней в это время суток не бывает. Несмотря на ветреный и довольно прохладный апрель, над улицей властвует почти летнее солнце. Не менее всесильное, чем Кинтеро, каким он рисуется беспокойному воображению Габриеля. Солнце немилосердно печет голову, к алюминиевому тубу в кармане не прикоснуться — такой он горячий.
У Габриеля нет часов.
Ни наручных, ни каких-либо других, из всего их множества Габриелю особенно нравится клепсидра: внутри се прозрачного стеклянного тела заключена вода. Вода может быть подкрашенной, она перетекает из верхней сферы в нижнюю. Клепсидра — точная копия еще одних часов — песочных. И точная копия тетки-Соледад.
Ее души.
Какой она рисуется беспокойному воображению Габриеля, естественно.
Душа тетки-Соледад — так же, как и клепсидра, так же, как и песочные часы — состоит из двух половинок, из двух прозрачных сфер, соединенных между собой узким горлышком. Единственное отличие: душу тетки-Соледад никто не трясет, никто не переворачивает. И верхняя сфера никогда не меняется местами с нижней. Чужие страшные тайны, в которые посвящена Соледад, чужие мысли (неудобные и гнусные ), скользнув вниз, пройдя через горлышко, так и остаются на дне —
что упало, то пропало, —
ничего не попишешь.
Ни-че-го!.. — ведь бабушкин грех — не единственный в списке грехов, которые отмаливает тетка-Соледад. Несколько раз Габриель заставал в обществе Соледад неизвестных ему пришлых женщин: они выглядели взволнованными, страшно испуганными, а некоторые даже плакали. Так, плача и волнуясь, они исчезали в комнате тетки, — и дверь за ними закрывалась, и слышен был скрежет поворачиваемого в замке ключа. О том, чтобы подойти к двери, приложить к ней ухо, и мысли не возникает. Но, если бы она и возникла, —