8–9–8

Платова Виктория Евгеньевна

— Потом я наблюдал за людьми, которым ты был небезразличен и которые любили тебя. Иногда — очень своеобразно, но любили. Вряд ли ты помнишь их…

— Я помню их.

— Именно тех, кто любил тебя? Или кого-то другого?

— Именно тех. — Теперь Габриель вовсе не уверен в этом, но продолжает настаивать. — Вы имеете в виду девушек?

— И девушек тоже. В первую очередь — девушек, конечно.

— Да нет же, я все помню! Первой была Ульрика, потом — Христина, потом — мерзавки Габи и Габ и и

еще много кого…

— Но в какой-то момент они исчезали.

— Верно, — сердце Габриеля вдруг начинает работать с перебоями, и это совсем не нравится ему, это угрожает комфорту, которого он так добивался и почти добился. — Но «исчезали» — не совсем точное слово. Я предпочитаю другое — уходили. Никто никого не удерживает, так почему бы не уйти, когда любовь себя исчерпала?

— Все так и есть. Ты забыл всех, кто испытывал к тебе хоть какое-то чувство. Вместо башки у тебя — черная дыра, а вместо сердца — обломок камня.

— A y вас? — решается показать зубы Габриель.

— А у меня — все наоборот. Оттого и убиваю я, а не ты. Оттого и пишу книги я, а не ты.

Габриеля нисколько не коробит слово «убиваю». Слово «книги» взволновало его куда больше.

— Ты как будто погрустнел, Габриель Бастидас де Фабер. Пытаешься вспомнить тех, кто любил тебя?

— Пытаюсь понять, как мне решить проблему с долгосрочным договором… Эти издатели… Они хотят сделать из меня «нового короля триллеров», а с одной книгой, пусть это и «Птицелов», заработать титул короля невозможно.

— Невозможно, — скалит зубы Багги.

— А вы… Не поможете мне?

Багги пятьдесят или около того. Он почти старик. Он носит очки и, очевидно, страдает возрастной дальнозоркостью. Он грузный. Не жирдяй, но грузный. Любой молодой человек, обладающий зачатками мускулатуры и проворством, пусть и не сразу, но справился бы с ним. Тогда почему Габриель, сметенный с прилавка, как сухой лист, лежит на полу, не в силах пошевелиться, а чертов Багги давит коленом ему на грудь и тычет лезвием ножа ему в кадык?

— Ты просишь меня о помощи? — шепчет Багги.

Под ногтями у него залегла тонкая черная кайма, не совсем ясно, что это — грязь, запекшаяся кровь или вечный траур по жертвам. Руки покрыты тонкими шрамами, еще несколько таких же шрамов пересекают правый висок.

— Ты просишь помощи у человека, который только то и делал, что лишал жизни других людей? Ты мог бы положить конец этому двадцать лет назад, когда был ребенком. Смышленым мальчиком, развитым не по годам. Ты мог бы положить конец этому десять лет назад, когда стал юношей, перечитавшим уйму добрых и светлых книг. Не идущих ни в какое сравнение с той чернотой, какой был наполнен дневник Птицелова, как ты называл меня…

Хотя нож все еще приставлен к горлу Габриеля, говорить он не мешает. Уже хорошо.

— Отчего же не идущих ни в какое сравнение, Багги? — Габриель старается говорить мягко, чтобы ничем не спровоцировать убийцу. — Я могу сравнить. Я могу сделать это хоть сейчас.

— Валяй, сравнивай.

—

Я прочел уйму добрых и светлых книг, ты прав. Но ни одна из них и рядом не лежала с твоей. Я имею в виду то потрясение, что испытал, заглянув в глаза… как ты говоришь, черноте. Такое не забывается. А разве не в этом главный смысл?

— И ты думаешь, мне лестно это слышать?

— Думаю, да, — честно признается Габриель. — Мне было бы лестно. Но я не умею писать. И не умею убивать…

— Одно другого не лучше, — бормочет Багги, слегка ослабляя хватку. — Ты можешь положить конец этому прямо сейчас. Сдай меня полиции, и тогда не будет больше жертв. Я устал. Я думал… Запишу все это, все то, что случилось со мной и с ними… с ними и со мной… и вся кровь стечет в слова, как в воронку, вся грязь. И станет легче. Но легче становится лишь на время… а потом снова… Я устал. Устал…

— Писать или убивать?

— Писать. Убивать. Не знаю.

— А… много всего написано? — Габриель пытается уцепиться за зрачки Птицелова, он уже был там и хорошо знает, что лучшего места для отдохновения и покоя не найти. Потому-то ему и хочется там остаться.

Навсегда.

Багги Вессельтофт принимается хохотать как ненормальный, он наваливается на Габриеля всей тяжестью тела, от него пахнет гамбургерами, сырым песком, женскими духами, спермой, дешевым пойлом — и сигарами.

«Dalias», а в просторечии «8–9–8».

Смех прекращается так же внезапно, как и начался.

— Я думал, хуже меня человека нет, — хрипло дыша, произносит Багги. — Но я ошибся. Ты еще хуже меня, Габриель Бастидас де Фабер.

— Так ты поможешь мне?

— Помогу. — Багги наконец оставляет Габриеля в покое и на коленях ползет к своей замызганной, набитой какой-то дрянью сумке. — Конечно, помогу. Как не помочь. Я всегда всем помогаю, всегда оказываюсь рядом в нужное время, всегда плачу за чужой кофе в кофейне, всегда имею наготове чистый носовой платок. Он и сейчас при мне. Хочешь, покажу?

— Не надо. Я верю, верю…

— Еще бы тебе не верить, Багги верят все. Все испытывают симпатию к отставному циркачу, не очень счастливому, но не потерявшему интерес к людям. К тому же он может поддержать разговор на любые темы… И так уж выходит, что темы эти в основном касаются любви. Глобализм, борьба с бедностью, не слишком затейливая басня о кувшине с диковинным ароматическим маслом, две капли которого способны пробудить желание… Еще одна басня о судьбоносных знакомствах в Интернете… Вздохи о большой семье, вздохи о туманностях, не помню уж, какими они бывают… Так вот — все это лишь прелюдия к разговору о любви. Ох уж эта мне любовь! — дядюшка Багги всегда готов посочувствовать влюбленным женщинам, готов их поддержать и заставить улыбнуться, готов вселить уверенность в том, что все будет хорошо. Готов предложить чистый носовой платок для таких же чистых слез… Больше того, дядюшка Багги готов проводить любую красотку… Ты ведь не будешь отрицать, что все, без исключения, женщины — красотки?