8-9-8
Шрифт:
– И сейчас живут?
– И сейчас.
– Значит, мой котенок…
– С ним все в порядке, поверь.
Это именно то, что хочет слышать Габриель. Голос Фэл такой же мягкий и прохладный, как и ладони, которыми она обнимает его за плечи. Голос Фэл струится подобно водопаду, под него просто необходимо встать, чтобы ловить капли пересохшими губами. Габриелю хочется плакать, но больше – смеяться: смех облегчения, вот как это называется. До чего же замечательно, что появился кто-то, кто снял с Габриеля всякую ответственность,
В знак благодарности Габриель просит Фэл рассказать о пульсарах: они много сложнее, чем ему представлялось, не косматые и не хвостатые.
Фэл изо всех сил старается быть понятной и доступной, «пульсары – это космические источники импульсного электромагнитного излучения, – говорит она, – большинство пульсаров излучает в радиодиапазоне от метровых до сантиметровых волн».
Радиопульсары отождествляются с быстро вращающимися нейтронными звездами.
И еще что-то про оптический, рентгеновский и гамма-диапазон и про конус, в котором генерируется излучение.
– Пульсары – самая интересная вещь на свете, – не слишком уверенно заявляет Фэл. – Будешь писать мне письма?
– Письма?
– Ну да. Я люблю получать письма. А ты?
До сегодняшнего дня Габриель ни с кем не состоял в переписке, он и понятия не имеет, как это делается.
– Твой отец писал мне письма. Они были забавными. Иногда он такое придумает, что я хохочу до упаду сутки напролет.
– А про меня он писал?
– Конечно! Не было ни одного письма, в котором бы ты не упоминался…
– А я? О чем должен писать я?
– О чем угодно. О том, как ты живешь. И что делаешь.
– Про школу тоже можно писать?
– Если посчитаешь нужным.
– Там не очень интересно.
– Тогда не пиши.
– А если и в жизни ничего интересного не происходит?
Фэл похожа на маленький заводик по производству телячьих нежностей: она ласково ерошит Габриелю волосы и целует в обе щеки и еще в подбородок, «никогда так не говори, дорогой мой! Жизнь не может быть неинтересной, нужно только присмотреться повнимательнее. Ведь столько замечательных вещей вокруг!»
– Мороженое, – тут же вспоминает Габриель.
– Мороженое, да, – подтверждает Фэл. – Мороженое делает жизнь вкусной. Какая жизнь тебе понравилась бы больше – ореховая, ванильная или земляничная с добавлением киви?
– Мне нравится фисташковое… И чтоб оно слегка подтаяло.
– Отлично. Думай о жизни, как о фисташковом мороженом.
– Я попробую. Еще было бы здорово уплыть куда-нибудь.
– Здорово, да! Однажды я путешествовала на океанском лайнере.
– Не в Америку?
– Нет.
– А собираешься?
– Все рано или поздно собираются в Америку, – философски замечает Фэл. – Но я уже была там. Ездила в одну обсерваторию в Чили… Чили – тоже Америка, только Южная.
Габриель в курсе дела, он
– А в большой Америке… Не Южной… Там есть обсерватории?
– Ну конечно. Там очень хорошие обсерватории.
– Но они ведь нисколько не лучше, чем та, в которой ты работаешь? Или та, в Чили… Ведь не лучше, правда?
– Мне трудно сравнивать. – Фэл вполне серьезно отнеслась к вопросу Габриеля. – Но говорят, что оборудование там первоклассное.
– «Говорят» – еще не значит, что так оно и есть.
– Какой же ты забавный! – Еще один повод растормошить и поцеловать Габриеля найден. – Тебе нравится фисташковое мороженое, но совсем не нравится Америка, так?
– Думаю, что делать в Америке совершенно нечего, – мрачно произносит Габриель. – Если ты, конечно, не собираешься играть в казино или… Или грабить банки.
– Не собираюсь, честное слово! Но когда я говорила об океанском лайнере, я имела в виду обыкновенный круиз. Пять портов за десять дней, полный пансион и стюарды, похожие на римских легионеров, – все до единого. Я была туристкой.
– А я до сих пор никем не был. И нигде. Еще я люблю книги…
– Так я и думала. Ты – большой молодец.
Молодец, а никакой не недоумок – если бы это услышала Мария-Христина, то сразу прикусила бы язык!.. Ох, уж эта Мария-Христина! В противовес зеленому лужку-Фэл сводная сестра предстает перед Габриелем угрюмым плато, усеянным подлыми ядовитыми колючками, торчащими из земли корневищами, насмешливыми грудами камней. Еще никому, кроме темной лошадки Хавьера, не удалось пройти по плато, не поранившись, – и лучше держаться от этой местности подальше.
– Ты не очень нравишься моей сестре, – сдает Марию-Христину Габриель.
– Полагаешь, мне нужно напрячься, чтобы понравиться ей?
– У тебя все равно ничего не получится… Она всегда такая – ей никто не нравится…
– Честно говоря, и я от нее не в восторге. – Фэл нисколько не расстроена от сказанного Габриелем. – Ничего, что я так говорю? Может, ты переживаешь из-за нее?
– Нет.
Фэл разглядывает Габриеля с таким любопытством и жадностью, как будто он – первый мальчик, который встретился ей на пути и к которому она подошла достаточно близко. Так близко, что расстояние измеряется сантиметрами (как радиоволны), а иногда исчезает совсем. Что, если и правда – первый? Это обстоятельство необходимо немедленно прояснить.