78
Шрифт:
Вагон покачивается, я сижу на обтянутой красным дерматином скамье, на моих коленях — маленький рюкзак из фиолетовой замши; в рюкзаке — два мандарина и книжка Ольги Седаковой. И от родины сердце сжималось, как земля под полётом орла. Строчки расплываются перед глазами. Третий мандарин я съела для храбрости два часа назад, сонными глазами скользя по окружающим лицам, въезжая на эскалаторе в вермееровский свет, даром, что ли, выбрала столик у окна.
Детали могут различаться, но по мелочи. Меняются люди на скамье напротив,
Я всякий раз отлично помню эту вставку меж двух экранных помех, даже если остальное осыпается от времени; а если просыпаюсь, сердце ходит, как поршень, вверх-вниз, а губы приходится облизывать от коричного осадка.
Не знаю, рассыплюсь ли пеплом, или медленный огонь погаснет сам собой от недостатка воздуха.
Я возьму эту нехитрую историю и вплету её в какую-нибудь выдуманную жизнь, как звериную морду с жёлтыми глазами — в орнамент на бумаге, потому что лист прячут в лесу, и камень — в груде камней, и перо — в подушке, и слово — в книге, и мышьяк — в чесночном соусе, и кровь — на пурпуре. И тогда, может быть, я снова буду спать спокойно.
— Что ты делаешь, вымокнет же! — Ира засмеялась, фыркнула, выскользнула из объятий, оперлась на бортик ванны и швырнула тетрадь к порогу.
— Нет, серьёзно, классно написано. Не автобиографично, надеюсь?
— Представь себе, именно что. Я помнила тебя все полтора года.
— А почему не звонила, как договаривались?
— Говорю же, сначала не видела особой нужды и соблюдала, как это называется, прайвеси: мне казалось, что в твоём предложении было больше вежливости, чем интереса, — Ира снова опустилась в воду, сладко потянулась и потёрлась щекой о мокрое плечо Максима; он хмыкнул и притянул её к себе, — а потом потеряла листок с телефоном.
Месяц назад они случайно встретились в районной поликлинике: она выписывалась с больничного, а он переоформлял документы на владение огнестрельным оружием. Её платье — синее, суконное, вышитое золотой ниткой, он заметил ещё издали, а когда подошёл ближе, понял, что эту девушку, читавшую про Гильгамеша в очереди к участковому врачу, он уже видел, и видел не в этом городе.
— Я тогда заметил именно платье; мне показалось, что дурной и заурядный человек в таком платье ходить не будет.
— А я в нём, кстати, приезжала в Питер — зимой, ещё до тебя. У меня тогда были чёрные волосы, большие серебряные серьги, и я целую неделю ходила в Эрмитаж —
— И правильно сник, с тем вождём вы даже в профиль не похожи.
Максим посмотрел на свою ногу в толще зеленоватой воды, задумчиво пошевелил пальцами и потянулся за минералкой.
— Кайф! Слушай, а давай не будем вылезать, а выключим свет и уснём прямо здесь?
— Что ты! Соседи сбегутся.
— Окстись, какие соседи? Под нами — никаких соседей, кроме мышей; это первый этаж, забыла?
Сейчас она действительно забыла обо всём: и о том, что первый этаж, и о затяжном конфликте на работе, и о неумолимо надвигающемся разговоре с Игорем.
— Вообще, — Максим с наслаждением сделал ещё один глоток и передал бутылку Ирине, — я бы с радостью стал какой-нибудь глубоководной тварью. Я в глубине души, наверное, и есть глубоководная тварь.
— Удильщик с фонариком?
— Нет, не удильщик. Я очень интересная тварь, человекообразная, но со многими конечностями. Конечности испускают импульсы вроде электрических, и чтобы что-нибудь конечностью хапнуть, не нужно эту конечность даже тянуть. Так, пошевелить лениво — и всё, что надо, само приползёт.
— Ты станешь тучен, обрюзгл и малоподвижен.
— Фиг вам! Я умею очень быстро и красиво плавать. Но плаваю я только из любви к искусству и ради кайфа, потому что глубоководный аристократ и спортсмен, а не плебей, вынужденный шустрить ради пропитания.
— А я на самом деле — озеро или море, мне однажды такое приснилось. Я умею шевелить волнами, топить корабли и разглаживать камни, у меня песок на дне, а когда сквозь меня проплывает рыба, делается немного щекотно. Нет, не так — я сказала, немного! А самое приятное, когда растёт морская трава…
— Зато у меня — сверхбыстрая реакция, и я умею видеть инфракрасные лучи и ультрафиолет!
— А у меня — всякие сокровища на дне!
— А я умею светиться в темноте! Хочешь, покажу…
… В глаза ударил свет; Ира выскочила из остывшей ванны. Максим уже вычерпывал ковшиком воду с пола, бормоча под нос непечатное. Двадцать минут спустя они сидели на кухне, прихлёбывая кофе; Ира красила ресницы и пыталась не думать о том, что ей скажут на работе, на которую она уже безнадёжно опоздала.
— Ты им ответишь, что всю ночь топила корабли. Или они не в курсе твоей океанической сущности?
— А твои жулики знают, что дядя милиционер, на самом деле, — не пойми что со щупальцами?
— Отбрила, да. Придёшь сегодня вечером?
— Угу, только ненадолго. Должны же родители хоть иногда видеть обожаемую единственную дочь… А с работой — тоска, на самом деле: занимаюсь непонятно чем, и никого не интересует, какая я на самом деле прекрасная, а интересует только объём продаж. Ах!