76-Т3
Шрифт:
Ни на юг, ни на север билетов не было. Наконец-то попался какой-то дополнительный поезд со студентами-проводниками. Рудик договорился о двадцати вещевых полках по сходной цене. Решетнев на вокзал не явился. После отправления поезда Матвеенков два раза рвал стоп-кран в надежде, что пасть подземного перехода вот-вот изрыгнет Виктор Сергеича. Долго гадали, что случилось. Решетнев никогда ничего не делал просто так. Но гадание — метод не совсем научный. Оштрафованные за стоп-кран дикари уехали на лесосплав в безвестии.
Матвеенков
— Давайте как-нибудь себя назовем! — предложил Артамонов.
— Кряжи!
— Золотые плоты!
— Северное сияние!
— Парма! — выкрикнула Татьяна. — По-коми это тайга.
— С чего ты взяла!?
— Откуда тебе известно такое!?
— Я готовилась к поездке.
— Да, «Парма» как раз что нужно, — согласился Рудик.
— Давайте разрисуем куртки! Вырежем трафареты и разукрасим!
Долгожданное утро. Позади две с половиной тысячи километров новых чувств, удивления, красоты и восторга. Позади десятки встречных поездов, мчащихся на сковороды южных побережий.
— Здесь вовсе не глушь, — разочаровалась Татьяна.
— Ты хотела, чтобы электропоезд завез в нехоженый край?
— Я ничего не хочу, просто пропадает эффект первопроходства.
Увесистый замок безо всяких секретов с заданной надежностью охранял контору леспромхоза. Учреждение АН-243 дробь 8 — значилось на двери.
— Не иначе, как зона, — сказал Рудик.
Появился неизвестно где ночевавший сторож и сказал, что начальство туда-сюда будет. Туда-сюда по-местному — около двух часов. Но и это не вечность. Директор леспромхоза замкнул вереницу тянучки конторских служащих.
— Откуда такие орлы?
— Мы вам писали, — полуобиженно произнес Нынкин.
— Нам многие пишут.
— А мы к тому же еще и приехали, — сказал Пунтус.
— Рабсила, в принципе, принимается в неограниченном количестве…
— Как стеклотара в «Науке», — сказал Артамонов.
Директор спросил еще раз, откуда прибыл отряд. Его земляков среди приезжих не оказалось. Директор, уняв географическое любопытство, перешел к делу:
— Кто старший?
— Никто. У нас все равны, — сказал Рудик.
— Так не бывает, надо кому-то бумаги подписывать. Козлов отпущения держут на любой конюшне. Есть у вас какие-нибудь там комсорги или профорги.
— Есть, — сказали Климцов и Фельдман.
Фельдман увязался в отряд исключительно из-за денег, которые, как он считал, на севере можно грести лопатой. Климцов, как он сам объяснил, ни в деньгах, ни в романтике не нуждался — он решил
— Вот и отлично, — сказал директор. — Один будет командиром, другой замом. Сегодня мы отправим вас в верховья окатывать запань.
— Нам бы хотелось на сплав… — сказала Татьяна.
— Это, девушка, и есть сплав. Вернее, одна из его составных частей. При выпуске запани по большой воде половина леса осталась на берегу, на мелях и пляжах. Бревна нужно стащить в реку и проэкспедировать досюда. Основные орудия труда — багор и крюк.
Как их половчее держать в руках, сообразите сразу после первых мозолей. И просьба — не входите ни в какие знакомства с нашими постоянными работниками. После зоны они находятся здесь на поселении. За эту, так сказать, опасность контора будет доплачивать вам пятнадцать процентов. Ты и ты со мной, — указал он на Фельдмана с Климцовым, — оформлять наряд-задание. Остальные — вон к тому сараю получать спецодежду и инструмент, — указал он кивком на покосившийся склад.
— Дожили, — сказала Татьяна, когда все начальство скрылось в конторе.
— Да бог с ними, пусть порезвятся, — сказал Артамонов.
— Мы сюда приехали не о командирах спорить, а работать, — сказал Мучкин.
— Действительно. Тем более, нужны не командиры, а козлы отпущения.
Пополудни водомет вез свежеиспеченных сплавщиков в запань Пяткое. Река имела необычное название Вымь.
— За что ее так нарекли? — мучился Пунтус. — Кого она вспоила?
— Может, это не от слова вымя, а совсем наоборот!
– ляпнул Нынкин.
— Разве есть что-нибудь наоборот вымени? — сморщила лоб Татьяна.
— Кто знает, может и есть, — сказал Пунтус. — Чего только не бывает.
Вялость разговора происходила от тридцатиградусной жары. Водомет с трудом забирался в верховья. Фарватер был запуган, как жизнь, — река мелела и загибалась то влево, то вправо. Солнце прыгало с берега на берег. Стоя на палубе, дикари любовались нависавшей над головами тайгой. От тоски Гриншпон запел. В непоправимой тишине его голос казался святотатственным. Откуда у берегов, подмываемых по обыкновенному закону Бэра, взялось столько амфитеатральной акустики? Гриншпон гремел, как ансамбль. Слева по борту открылась полоса бревен, покоящихся частью на воде, частью на берегу.
— Это и есть Пяткое, — сказал катерист Зохер и стал причаливать.
Чем ближе подплывали, тем больше из-за кустов и бревен показывалось бревен. Их количество росло в геометрической прогрессии на каждый метр приближения. Поговорка: большое видится издалека — постепенно сходила на нет. Когда катер ткнулся в берег, количество бревен стало вовсе неимоверным.
— Неужели мы все это окатаем? — приуныла Татьяна, как когда-то в Меловом перед бескрайним картофельным полем.
— Н-да, бревен тьма.