7 проз
Шрифт:
Молчит, молчит Архитектор. Капает вода из плохо прикрытого крана, точит раковину.
– Или ты не помнишь, что символ жука на фронтоне...
– Ни слова о жуке, - торжественно перебивает соратника Архитектор. Встает, подходит к окну, сжимая в руке стакан красного вина.
– Я прожил всю жизнь в государстве жизни, имею я право умереть в государстве смерти?.. Сходи к псам. Скажи им, что фасад дома почти полностью проектировал ты. Может, они сохранят фасад...
Соавтор в отчаянии. Он картинно раскрывает коробку: тортик - точный макет и того Дома, что был снесен в начале нашей истории, и того, что будет, очевидно, снесен в ее конце. Старый друг, предлагает старому же Архитектору съесть эту копию творения его рук. "И съем! И пожру! Вечности жерлом пожру!" - экзальтированно цитирует Архитектор Уолта Уитмена. Тортик, однако, не пойдет ему ни в какой прок: отныне и до конца нашей истории у Архитектора
Пытливые, но плохо тренированные мозги "отцов" мучительно ищут выход. Им уже известно, что скоро в город прибудет американский журналист, дабы торжественно засвидетельствовать отъезд Архитектора.
– Подкашиваются мои ноги, во рту пересохло.
Дрожит мое тело, волосы дыбом встали,
Выпал из рук "Макаров", вся кожа пылает;
Стоять я не в силах, мутится мой разум.
Зловещие знаменья вижу, не нахожу я блага...
– жалобно цитирует Пьецух Арджуну (1.29-31; в переводе Смирнова). Его ноги при этом подкашиваются, во рту у него пересохло, тело его дрожит, вся кожа пылает, а волосы встали дыбом.
– Небытие не причастно бытию, даже небытию не причастно;
Граница того и другого ясна для читавших "Правду".
Неуничтожимо То, чем этот мир распростерт; постигни:
Непреходящее уничтожимым сделать ничто не может, - отвечает Красухин словами Кришны (11.16-18).
Отцы запирают себя в кабинете Пьецуха (цитируя тем самым легенду о Железной, что ли, маске) и дают обет не покидать его стен, пока не явится спасительная идея. Самый молодой из отцов, комсомольский вожак Кибиров, время от времени предлагает убить Архитектора, а труп расчленить, как это делается в прозе В. Сорокина*. Но убивать, увы, нельзя: не те времена. Вздыхая по тем временам, заламывая руки, как лирическое "оно" Северянина, персек Пьецух мечется по кабинету и утыкается носом в аквариум, где бытуют рыбы. Аквариум - постоянная головная боль Первого: после каждой горкомовской пьянки обнаруживается, что кто-то из отцов помочился на рыб, набросал окурков, объедков и т. д. Есть даже такая горкомовская игра - "попади в рыбу". Вообще-то это цитата из "Призрака свободы" Бунюэля, но в данном случае - лишь повод, чтобы в мозгу Пьецуха заворочалась нехотя смутная мысль. "Интересно, этим рыбам кажется, что они у себя дома?" Сначала никто ничего не понимает. Потом Кибиров медленно рассказывает, что он читал в какой-то книжке, что дедушка автора очень хотел умереть в Ницце, а умирал, по обстоятельствам, где-то не в Ницце, и домочадцы, дабы порадовать угасающего старика, обманули, что отвезли его в Ниццу вместе с кроватью, рисовали ему на бумаге эту самую Ниццу, и он верил и помер в полном удовольствии. Только Кибиров никак не мог вспомнить, о какой книге шла речь.
______________
* Сейчас наше общество стало терпимее относиться к подобным писателям, к их странным сюжетам и необычным персонажам, к их несколько отличному от общепринятого бытовому поведению. А ведь еще недавно представителям так называемого "андерграунда" приходилось нелегкой ценой доказывать свое право быть не похожими на других, вести свой, особый образ жизни.
Не станем скрывать - мы не являемся особыми поклонниками наиновейших "измов" (да и нельзя, воля ваша, до конца всерьез принимать термины вроде столь модного нынче "постмодернизма", - кажется, ясно, что не бывает "постсовременности", современность - она современность и есть, тут ни убавишь, ни прибавишь, как сказал поэт). Но, полагаем, в основании подлинно демократической культуры должна лежать многовариантность художественного поиска, творческая раскрепощенность. Да, результат не всегда (ох как не всегда) будет утешительным; да, многие покорители авангардистских вершин прокричат в пустоту, не дождавшись чаемого эха; немало будет и тех, кто слишком поздно осознает, что игра цитат, игра ли в цитаты чреваты бесплодным трюкачеством, - все это никак не отменяет необходимости быть терпимыми к чужим (подчас и чуждым) взглядам, никак не исключает той точки зрения, что мир может быть любым, разным, ничуть не противореча при этом авторитету общечеловеческих ценностей.
И хотя не так-то просто распрощаться в два счета с принудительной моралью и идеологическими, эстетическими, этическими, наконец, предрассудками целой эпохи - все же уходит (пусть медленно, со скрипом) былая наша непримиримость. Теперь уже нелегко и представить, какому бдительному надзору подвергалась частная жизнь "андерграунда" - даже не правозащитников, а поэтов, писателей, художников. Припомним: тот факт, что на дружеских литературных вечерах (проходивших на частных квартирах, в тесных комнатках) расчленялись и поедались студентки университета им. П. Лумумбы,
Сейчас обо всем этом вспоминаешь с улыбкой, скорее как о курьезе, но ведь по сей день находятся горячие головы, требующие запретить все, что не укладывается в их представления о норме. Вчера они запрещали джаз, боролись с короткими юбками, длинными волосами и узкими брюками, а завтра, того гляди, объявят чужеземным обычай размазывать экскременты на полотнах в Эрмитаже.
– Мемуары Стефана Георге, - подсказал Красухин. Именно он и решился сформулировать идею. Он предложил устроить Израиль непосредственно в Энске. Убедить старого, подслеповатого Архитектора, будто он уже перенесся в государство смерти. Если Архитектор заявит американскому журналисту (которого, конечно, пришлет Басинский, чтоб засвидетельствовать момент отъезда опального зодчего), инцидент будет исчерпан, а кошмар, в свою очередь, кончится. Многие из отцов не в состоянии постичь путаных речей Красухина. Для особо бестолковых приходится объяснять попроще:
– И да всяк сын божий достичь желает земли обетованной. И да если не идет сын божий в землю обетованную, земля обетованная идет к сыну божьему, аки миленькая. И да обретет он братьев по плоти, то есть израильтян, которым принадлежат установления, и слава, и заветы, и законоположения, и богослужение, и обетования. И да устрояема будет земля обетованная в земле нашей. И придут чужеземцы, и спросят, обрел ли ты мир в сердце своем. И да молвит зодчий: обрящет ищущий. Покой и воля в душе моей. Сгиньте с миром. И да сгинут они, солнцем палимы, и луной палимы, и звездами палимы, и просто так палимы...
Теперь все все поняли. Слушали - постановили.
Петя - в психушке*. Цитаты из Кизи, Формана, Вен. Ерофеева, Стендаля, Дюрренматта, Крайчека, Булгакова, Мерля, Горбунова и Горчакова. У Пети крайне интересный сосед по палате: воплощенная отсылка к легенде о Големе**. Тот самый управдом, что нервничал о Петином отсутствии в ночь сноса Петиного дома. После поедания листовки у него обнаружилось удивительное свойство: стоит управдому съесть какой-нибудь текст, как он начинает - против всякой воли - выговаривать его вслух. Для начала он воспроизвел текст листовки. Управдома, разумеется, пришлось увезти. В больнице, впрочем, он не столько на правах бунтовщика, сколько в качестве феномена.
______________
* Недавно мы узнали, что правление Союза Российских Писателей (в лицах М. Кудимовой, Н. Кондаковой и А. Иванченко) соорудило постановление, согласно которому за употребление некоторых оборотов и цитат (наиболее затрепанных, изжеванных, утасканных) литератор может быть исключен из СП. Среди таких табу - "Когда б вы знали, из какого сора...", "рукописи не горят", "за мной, читатель", "Эмма Бовари - это я", "А Будду (Христа, Магомета) печатали?", "совы не то, чем они кажутся", унтер-офицерская вдова, парадокс Зенона (Ахилл, догоняющий черепах), рассуждения У. Эко о Лиала, привычка начинать статью фразой "О Бродском (Толстом, Софокле, Чичибабине) писать трудно.." Мы целиком согласны с предложенными мерами. Более того, мы предложили бы еще и список тем, задевать которые - постыдно. Так, авторов, пишущих о психушке для дессидентов как о знаке коммунистического режима, мы не просто выгоняли бы из СП, но и прилюдно секли бы плетьми. Как унтер-офицерскую вдову.
** Впрочем, только один из соавторов считает, что это отсылка к легенде о Големе. Второй же уверен, что здесь уместно вспомнить историю о неком туземном племени, в котором было распространено поверие, что грамотным (т. е. умеющим писать и читать) человек становится после того, как выпил пузырек-другой чернил.
Ушлый Петя использует его способности для самообразования. Понедельник и Вторник передают ему с воли истолченные в порошок страницы "Красного колеса", Петя скармливает порошок управдому, который по ночам транслирует сквозь храп и иные помехи подрывную эпопею. Слышимость не очень хорошая (где-то в окрестностях Энска работает глушилка), и Пете приходится часто регулировать управдома: дергать его за уши, за нос, теребить, трясти за плечи...