7 историй для девочек
Шрифт:
– Уф! Я ожил, – сказал он и поцеловал висевший у него на шее золотой ковчежец.
Когда они доехали до угла набережной и обогнули очаровательное небольшое здание, построенное Генрихом II, стал виден эшафот, который возвышался над толпой и представлял собой высокий, голый, кровью залитый помост.
– Друг, я хочу умереть первым, – сказал Ла Моль.
Коконнас второй раз дотронулся рукой до плеча Кабоша.
– Что такое, месье? – спросил палач, обернувшись.
– Милый человек, ты хочешь доставить мне удовольствие?
– Да, и повторяю это.
– Вот друг мой пострадал больше меня, поэтому и сил у него меньше.
– Так что?
– Он говорит, что ему будет чересчур тяжко смотреть, как будут меня казнить. А кроме того, если я умру первым, некому будет внести его на эшафот.
– Ладно, ладно, – сказал Кабош, отирая слезу тыльной стороной руки, – не беспокойтесь, будет по-вашему.
– И с одного удара, да? – шепотом спросил Коконнас.
– Одним махом.
– Вот это хорошо… А если с одного удара трудно, так отыгрывайтесь на мне.
Таратайка остановилась; подъехав к эшафоту, Коконнас надел шляпу.
Шум, похожий на рокот морских волн, долетел до Ла Моля. Он хотел приподняться, но не хватило сил; пришлось пьемонтцу и Кабошу поддерживать его под мышки.
Вся площадь казалась вымощенной головами, ступени городской думы походили на амфитеатр, забитый зрителями. Из каждого окна высовывались лица, возбужденные, с горящими глазами. Когда толпа увидела красивого молодого человека, который не мог держаться на раздробленных ногах и сделать последнее усилие, чтобы самому взойти на эшафот, общий крик жалости потряс всю площадь, слив воедино рокочущие голоса мужчин и жалобные вопли женщин.
– Это один из самых больших придворных щеголей; таких казнят не у Сен-Жан-ан-Грев, а на Пре-о-Клерк, – говорили мужчины.
– Что за красавчик! Какой бледный! Это тот, который не захотел отвечать, – говорили женщины.
– Друг, я не могу держаться на ногах! – сказал Ла Моль. – Отнеси меня!
– Хорошо, – ответил Коконнас.
Он сделал палачу знак отстраниться, затем нагнулся, взял на руки Ла Моля, как ребенка, твердым шагом взошел с этой ношей на помост и опустил на него своего друга под неистовые крики и рукоплескания толпы.
Коконнас снял с головы шляпу и раскланялся, а затем бросил ее к своим ногам.
– Посмотри кругом, – сказал Ла Моль, – не увидишь ли где-нибудь «их».
Коконнас медленно стал обводить взглядом площадь, пока не дошел до одной точки; тогда он остановился и, не спуская с нее глаз, протянул руку и тронул за плечо Ла Моля.
– Взгляни на окно в той башенке, – сказал он.
Другой рукой он показал на окно маленького здания, существующего и до сих пор между улицей Ванри и улицей Мутон, как осколок былых времен. Две женщины, одетые в черное, стояли не у самого окна, а несколько в глубине.
– Ах! Я боялся только одного, – сказал Ла Моль, – что
Не отрывая жадных глаз от этого оконца, Ла Моль поднес к губам и расцеловал зажатый в руке ковчежец.
Коконнас приветствовал обеих дам с таким изяществом, как будто щеголял манерами в гостиной.
В ответ на это обе дамы замахали платочками, мокрыми от слез.
Кабош дотронулся пальцем до плеча Коконнаса и многозначительно повел глазами на Ла Моля.
– Да, да! – ответил Коконнас и повернулся к своему другу.
– Поцелуй меня, – сказал он, – и умри достойно. Такому храбрецу, как ты, это нетрудно!
– Ах! Я так мучаюсь, что для меня невелика заслуга умереть достойно!
Подошел священник и поднес Ла Молю распятие, но Ла Моль с улыбкой показал ему ковчежец, который держал в руках.
– Все равно, – сказал священник, – просите того, кто сам претерпел то же, что и вы, укрепить вас.
Ла Моль приложился к ногам Христа.
– Поручите мою душу, – сказал он, – молитвам монахинь в монастыре благодатной Девы Марии.
– Скорей, Ла Моль, скорей, а то я так страдаю за тебя, что сам слабею, – сказал Коконнас.
– Я готов, – ответил Ла Моль.
– Можете ли вы держать голову совсем прямо? – спросил Кабош, став позади Ла Моля и готовясь нанести удар мечом.
– Надеюсь, – ответил Ла Моль.
– Тогда все будет хорошо.
– А вы не забудете, о чем я вас просил? – спросил Ла Моль. – Этот ковчежец будет вам пропуском.
– Будьте покойны. Старайтесь держать голову прямее.
Ла Моль вытянул шею и обратил глаза в сторону башенки, шепча:
– Прощай, Маргарита, благосло…
Ла Моль не кончил. Одним ударом сверкнувшего как молния меча Кабош снес ему голову, и она покатилась к ногам пьемонтца.
Тело Ла Моля тихо опустилось, как будто он лег сам.
Раздался оглушительный гул из слившихся воедино голосов множества людей, и Коконнасу показалось, что среди женских голосов один прозвучал более скорбно, чем другие.
– Спасибо, мой великодушный друг, спасибо! – сказал Коконнас, в третий раз пожимая руку палачу.
– Сын мой, – сказал священник, – не надо ли вам чего-нибудь доверить богу?
– Ей-богу, нет, отец мой! – ответил пьемонтец. – Все, что мне надо было бы ему сказать, я вам сказал еще вчера.
Затем, повернувшись к Кабошу, добавил:
– Ну, мой последний друг, палач, окажи еще одну услугу.
Но прежде чем стать на колени, Коконнас обвел глазами площадь таким спокойным, ясным взглядом, что по толпе пронесся рокот восхищения, лаская слух и самолюбие пьемонтца.
Тогда Коконнас взял голову Ла Моля, поцеловал ее в посиневшие губы и бросил последний взгляд на башенку; затем опустился на колени и, продолжая держать в руках голову горячо любимого друга, сказал Кабошу: