505
Шрифт:
И сбросив крылья, кану ниц,
дожив до зимних льдов с июня.
Скоморох
Развлёк себя и пять глухих
плевком своей весёлой песни,
поймав ладоней их сухих
удары, как пустой кудесник.
Из нот я плёл сюжет сырой
наброском связок дел и пенья,
и вился голос мой игрой
на этой площади, ступенях.
Стихо?вно сердце пело в такт,
и лица толп
Иной же люд всё ждал антракт,
горстями шли, гуртом сменяясь.
И гурт всё шёл и рос, уйдя.
Я ж пел идей и од фрагменты,
то жгя их души, то студя
под тишь и ритм аплодисментов.
Я пел про пса, летящий лист,
стыдил попов, жадоб, подкупных.
И разный Бог-аккомпанист
играл на домре, горне, бубне.
Я весь резвился, плакал, пел.
Он был совсем невиден свету.
Я лишь лицо, вещатель дел,
а он – душа, мотив дуэта.
Реакционный оркестр
Вновь ветер рты ласкает сухо,
ныряя внутрь, к животу.
Улыбки ширятся от уха
до уха. Верят в правоту
свою они, отринув знамя
и раболепье, кротость дум.
Кровавой лентой вьётся пламя
по горлу, крася весь костюм.
Весь этот хор волынок, дудок,
мехов распахнутых грудей
ужасно режет слух, рассудок
всех скрипачей и зал, суде?й.
Ножей поток гуляет змейкой
от горла к горлу, и назад,
как хор орга?нов по линейке,
поёт, устроив хит-парад.
Одни лежат, уснув под ритмы
сверкавших смертью злых смычков.
Другие – шепчут алгоритмы
под дым раскуренных бычков.
Статьи, приказы и программки.
Вновь дирижёр заводит взмах!
Удары гонгов, пули, лямки.
Я выстрел каждый вижу в снах.
Концерт и встречи не последни.
И завтра новый гость, гастроль.
Ах, сколько ж было их намедни!
Как вспомнишь – жжёт с курка мозоль…
Собачья радость
Ах, бель аллеи зимней!
Плаката шарф обвил
стволы, услышав гимны,
что льётся на овин,
на поле, гладь деревни,
на просек коридор,
где так устои древни,
где ветви сетью штор
висят, искрит их иней,
секретов не тая…
А свет так пахнет дыней,
что помню с лета я.
Ах, девственны так тропы!
Сугробы – насыпь звёзд,
что высятся, как сдоба.
И щиплет шишки клёст.
Морозу
В Эдеме будто снег.
Узор глаз артишоком
глядит на хромь телег.
Потоком волны с крыши
свисают, груз держа,
а хаты дымом дышат,
стеклом от стуж дрожа.
Стучат ворота-крылья,
и солнца дар блестит.
Найдя под белой пылью,
пёс костью рук хрустит.
Привал
Дорога вьётся пыльно.
Мне слышен смех и писк.
Лежу, а сети ильма
поймали солнца диск.
И вижу, держат смело
в садке, воде небес.
В стволе отметки мелом,
как роста детский срез.
В волнах цветов и света
плыву блаженно я,
в потоке жизни, лета,
травинки нить жуя.
Как тыльный мир прекрасен,
хоть день, час годовой!
И даже миг опасен
в бою, в передовой.
Стук ложек тих, спокоен,
как колокол всех душ,
средь мира между боен
и взрёвов злых "Катюш".
Дай Бог, чтоб не утих он
под грохот пушек, гильз;
чтоб их язык меж лиха
не пал железно вниз;
чтоб в грудь не били щепы
картечи, злобой злоб;
чтоб видели мы небо
сквозь ветви, а не гроб.
Стремление
Болото сном опасно.
Вниз тянет глубь, слабя?.
Выныриваю страстно,
чтоб глянуть на тебя.
Ах, солнце, – грёза были!
Хлебаю тины муть.
Эх, жаль сыры так крылья,
к лучам чтобы вспорхнуть,
и выбраться из жижи,
стряхнув проклятье вод.
Клянут за дерзость мыши,
ужей, лягушек взвод.
В литавры всех кувшинок
рогоз тревогой бьёт,
и мух вьёт мешани?на,
лианы держат взлёт.
Осока перья режет,
что мне смочила грязь.
И жил протяжен скрежет.
Но пух мой клеит вязь.
Теплей сияй, светило,
суши? еге?й и слизь,
чтоб тяги моей силы
до неба вознеслись!
В побеге сбив трясину,
взметнусь к тебе я ввысь.
Пусть дождь омоет спину.
Дождись меня, дождись!
Медицина
Те губы вкуса груши,
что сорваны с ветвей,
бедна чья мякоть, суша
тем соком влаги дней.
Их цвет сухой, не маркий.