36 и 6

Агуреева Дарья

— Только обязательно, хорошо? — с трудом перенёс обожающий взгляд. Пережил ещё пол часа дороги. Остаток дня слонялся из угла в угол. Не знал куда деться. Вместо себя попросил позвонить Лизу.

— Милана? Это Лиза, сестра Андрюши. Он никак не может вам дозвониться. Связался со мной и просил вас предупредить, что до завтра вам позвонить не сможет. У них там, кажется, ночные съёмки. А ещё большой привет и бесконечный поцелуй. — Последнее Лиза прибавила сама. Ненавидела меня за трусость и пыталась вылепить героя.

— Ты не смеешь её бросить! Милана чудная девушка и очень тебя любит. Да и ты тоже. Просто настолько глуп, что даже сообразить ничего не можешь.

Я почти поверил, смирился. Но на измученное сомнениями, потрескавшееся от пожара

сердце всё-таки упали одинокие крупные капли проходящего стороной ливня. А утром позвонила Вика:

— Андрюшенька, мне плохо, очень плохо без тебя, — её звонкий, терпкий на вкус голос.

— Так возвращайся! — затаив дыхание, бросил я в ответ.

— Не могу… Меня здесь уже слишком многое держит…

— Вика! Оставь меня в покое! Думаешь, я не догадался, что это ты звонишь мне и молчишь в трубку? Всё! Кончено! Ты пошла направо, я — налево! И потом у меня есть девушка… — я замолчал. Было слышно, как клокочет у самых ушей сердце. Бум! Бум! Бум! Вика где-то далеко глубоко вздохнула… Я увидел её подчиняющую улыбку… Совсем тихо сказала:

— Я люблю тебя…

— Ты где?! — больше я не мог противиться ей. Даже не ей, а себе. Своей безумной любви. Она, торопясь, назвала свой адрес. Едва хватило терпения дослушать до конца. Опрометью кинулся к машине. Не знаю, как не разбился — нарушил все правила, какие только бывают. Через двадцать сумасшедших минут стоял у неё на пороге. Мы даже ничего не сказали друг другу. Только плакали, смеялись. Я до боли терзал её губы, пытаясь смыть с них чужие поцелуи. Ещё никогда не был так счастлив! Непозволительно! Чрезмерно! О Милане думать не хотелось. Я виноват? Да, но я не специально… Так вышло. Просто я не могу жить без моей Вики. Я умру, сойду с ума… Встретился с Миланой через день, уже немного отойдя от восторга примирения.

— Прости, пожалуйста. Я не хотел, — где-то я уже слышал подобное… Пытался оправдаться. Сам не знаю как, рассказал про Вику. — Мне надо подумать, что делать дальше, — я старался обмануть себя.

— Ты любишь её? — просто спросила Милана.

— Не знаю… Кажется, — я не мог сказать ей правду.

— Тогда ты должен, обязан сделать всё, чтобы вы снова были вместе, — её голос не дрогнул. Она говорила уверенно. Я попробовал найти в ней фальшь, горькую насмешку. Нет, ничего. Только странно неподвижные глаза.

— Ты действительно так думаешь?

— Я люблю тебя, значит хочу тебе счастья, — если бы она заплакала, устроила бы скандал, я бы остался с ней. Я знал, что она говорит через силу, но цеплялся за эти безнадежные слова. Моя жертва меня прощала, сама указывала мне дорогу.

— Ты хочешь произнести самую банальную фразу всех времён и народов?

— Какую?

— «Давай останемся друзьями!»

— Нет! — искренне взмолился я.

— Значит, ты хочешь, чтобы это сказала я? — она улыбнулась. Улыбка вышла какая-то ненормальная. Я собрался с духом, опустил глаза.

— Наверное…

— Хорошо! Тогда давай останемся друзьями, — удивительно, откуда в этой хрупкой, совсем молоденькой девчонке столько силы? Я с радостью ухватился за протянутую соломинку. Всё отлично! В конце концов, все страдают из-за любви. Первая любовь — это вообще особый случай. Всегда плохо кончается. Я честно старался — не получилось. Ну не умрёт же она от этого! Температура 36 и 6. Всё замечательно. Мы друзья, наконец. Об остальном я запретил себе думать. Очень хотелось быть счастливым, и ничто не могло отвлечь меня от счастья, ничто не могло его омрачить. Однако, то, что я наблюдал, было лишь первой реакцией Миланы. Уже через неделю она принялась названивать мне, говорила о всяких пустяках — о главном не могла. Я знал, она набирает номер телефона, только чтобы услышать мой голос, всегда отличавшийся неуёмной весёлостью, несмотря

ни на что, наперекор всему. Довольно часто стал натыкаться на неё в самых неожиданных местах. Иногда Милана заговаривала со мной, порой пряталась. Может, у меня и паранойя, но, по-моему, она просто подкарауливала меня у гаража, у метро, в полюбившемся мне кафе. Ну а что ей ещё было делать в таких местах? Очень похудела, без конца курила и ничего не понимала. Мне знакомо это чувство. Глядя на неё, я окончательно уверился — случайным палачом быть всё-таки легче, чем жертвой. Я побывал и в той, и в другой роли. Без Вики я погибал. Мне хотелось отдать себя всего, без остатка. Хотелось быть для неё самым лучшим. Хотелось жить для неё, творить, радовать… А ей ничего этого было ненужно. Самое лучшее во мне оказывалось невостребованным, не задействованным. Оставалось только покрываться мхом, стервенеть, плесневеть… Нет, ничего ужасней, чем быть ненужным. Таков удел отвергнутой любви. Когда же я видел содеянное мною — покинутую Милану — я переживал, даже страдал, но всё-таки жил и, помучив себя несколько минут, отдавался в объятия чувства. Однажды сорвался, не выдержал:

— Милла, прости меня, — бормотал в холодную трубку, ненавидя комок в горле.

— За что? — совершенно неадекватная реакция: радостный бодрый голос.

— Я подлец. Я отвратительно использовал тебя.

— Нет! Что ты! Я сама виновата. Это ведь я признавалась тебе в любви. Молчала бы в тряпочку, не вешалась бы на шею — всё было бы хорошо…

Создавалось впечатление, что Милана не в себе. То она ни с того ни с сего смеялась, как полоумная, то всхлипывала навзрыд. И всё без видимых причин. Что творилось у неё в душе? Этого не знал даже я. У меня шёл дождь. А у неё? Может, бушевал ураган?

Вике я, конечно, ничего не рассказывал о своём летнем романе. Не придумав ничего лучшего, чем «время лечит, перемалывает, стирает», я решил уехать из города. Вика всегда была легка на подъём, и мы уехали к морю. Лиза негодовала:

— Я, наверное, никогда не пойму, что ты нашёл в своей крашенной дуре.

— Женщина не должна быть умной. Она должна быть любима умным мужчиной, — отшучивался я.

— Тогда вам определённо не повезло! Уж ты то никак не сойдёшь за умного, даже если будешь молчать. Дурь так и прёт!

Мне было всё равно. Пусть себе ругается. Она умна, зато я — счастлив. Честно говоря, дураком я себя никогда не считал, но ещё в школе убедился: «Высшая мудрость — глупость». Ведь зачем человеку разум? Я полагаю, чтобы делать его счастливым. И кого же это, интересно, он сделал счастливым? Глуп тот, кто несчастлив. Так что особенно я никогда не переживал из-за нападок моей младшей сестры. И в тот раз я с наслаждением сделал очередную глупость — сбежал от проблем на залив.

Вика была неподражаема. Больше всего ей нравилась непогода. Море в ноябре далеко не идиллическая картинка. Холодно, слякотно, а ей хорошо. Вообщем-то ей всегда и везде было хорошо рядом со мной. Так она говорила. Потому что рядом со мной её взгляд улавливал только прекрасное, старательно выбирая золотистые песчинки радости из рутины будней. Целые дни Вика слонялась по побережью.

— Что это на тебя нашло? Грязь такая, а ты как будто ещё грязнее место ищешь, — ворчал я, поёживаясь от скользящего дыхания ветра.

— Дурачок! Ты ничего не понимаешь! Теперь всегда будет первое мая! Всё! Желаю, чтобы сейчас же наступила весна!

— Ты случайно не страдаешь интаксификацией от чтения? Чувствуется влияние Маршака.

— Ты только посмотри на это! — звенел её голос. Я внимательно оглядывался, пытаясь понять, что же так пленило мою Вику, но не видел ничего кроме леденеющих краев берега, печально мёрзнущих кустов и скудно сыплющих снежинок.