2666
Шрифт:
В начале седьмого утра Амальфитано упал, как был, одетый, на кровать и уснул благодатным сном ребенка. В девять Роса его разбудила. Амальфитано давно себя не чувствовал так хорошо, хотя на занятиях студенты вообще не понимали, о чем речь. В час он пообедал в ресторане университета, усевшись за самый отдаленный и незаметный столик. Он не хотел встречи с сеньорой Перес, не хотел видеть других коллег и уж тем более декана, который обычно здесь обедал каждый день в компании преподавателей и некоторых студентов, которые ему беспрерывно льстили. За стойкой, по-партизански прячась от их глаз, Амальфитано заказал паровую курицу и салат, а потом быстро-быстро метнулся к своему столику, избегая встреч с молодежью, которой в этом часу кишел ресторан. Затем принялся есть и думать о том, что произошло ночью. С удивлением заметил, что пережитое ему нравится и даже вызывает некоторый энтузиазм. Чувствую себя соловьем, радостно подумал он. Это была простенькая, заезженная и дурацкая фраза, но другая не смогла бы описать его нынешнее состояние. Он попытался успокоиться. Хохот студентов, их громкие приветственные крики, звяканье посуды — да уж, здесь не очень-то поразмышляешь. Правда, через несколько секунд он понял: места получше все равно не найдет. Такое же — да, найдет, но лучше — нет. Поэтому он отпил от бутылки с водой (вкус у нее все-таки отличался от воды из-под крана, хотя и не слишком) и задумался. Поначалу пришла мысль о безумии. Шансы, что он сходит с ума, высоки. Амальфитано удивился, заметив, что подобная идея (и подобная возможность) отнюдь не уменьшает его энтузиазма. И радости. Мой энтузиазм и моя радость выросли под крылами бури, сказал он себе. Возможно, я действительно схожу с ума, но чувствую себя хорошо. Еще он обдумал такую возможность: высоки шансы, что безумие — если он действительно сходит с ума — будет прогрессировать, и тогда его энтузиазм обернется болью и бессилием, а самое главное, привнесет боль и бессильное отчаяние в жизнь его дочери. С точностью рентгеновского луча определив остаток на банковском счете, он решил, что отложил достаточно для того, чтобы Роса сумела вернуться в Барселону и начала там новую жизнь. Какую новую? На этот вопрос он предпочел не отвечать. Представил себя пациентом психиатрической больницы в Санта-Тереса или в Эрмосильо, как живет там взаперти, и его время от времени заходит навестить только сеньора Перес, а иногда приходят письма от Росы из Барселоны, где она будет работать и закончит учебу, где познакомится с каталонским юношей, ответственным и нежным, который в нее влюбится и будет уважать и лелеять
Но, не дойдя до дома, снова услышал, как его позвали по имени. «Господин Амальфитано»,— сказал кто-то. Он обернулся и никого не увидел. Амальфитано уже находился далеко от центра и шел по проспекту Мадеро, где четырехэтажные дома уступали место виллам калифорнийского типа, какой был популярен в пятидесятые годы,— виллам, которые время начало разрушать уже много лет назад, когда их прежние жильцы переехали в пригород, где сейчас жил Амальфитано. Некоторые дома превратили в лавки, где также продавали мороженое, а в других продавали — даже ничего не перестроив — хлеб или одежду. На многих висели вывески, зазывающие к врачам или адвокатам, специализирующимся на разводах и уголовных преступлениях. Другие предлагали снять комнату на один день. Некоторые здания без особых изысков разделили на два или даже три отдельных дома, там продавали газеты и журналы, фрукты и овощи, или обещали прохожим вставные челюсти по исключительно низкой цене. Как только Амальфитано собрался идти дальше, его снова окликнули. И тут он его увидел. Голос доносился из машины, что стояла у тротуара. Поначалу он не признал юношу, который к нему обратился. Подумал, наверное, это кто-то из его студентов. Черные очки, черная рубашка, расстегнутая до самой груди. И загар как у популярного певца или пуэрториканского плейбоя. Садитесь, сеньор, я вас подвезу до дома. Амальфитано собрался ему ответить, что нет, спасибо, он дойдет до дома пешком, как юноша поспешил представиться. Я сын сеньора Герры, сказал он, выходя из машины со стороны улицы — а движение, надо сказать, в эти часы было весьма интенсивным,— но он вышел, даже не посмотрев по сторонам, наплевав на опасность, и Амальфитано это показалось крайне безрассудным. Обойдя машину, молодой человек подошел и протянул ему руку. Я Марко Антонио Герра, представился он, и Амальфитано припомнил, как они пили шампанское, отмечая его, Амальфитано, зачисление в штат университета, в кабинете отца Марко. Вам меня нечего бояться, сеньор преподаватель, сказал юноша, и Амальфитано безмерно удивился этой фразе. Молодой Герра встал перед ним. И улыбнулся — прямо как тогда. На нем были джинсы и сапоги-казаки. На заднем сиденье машины лежали брендовый пиджак жемчужно-серого цвета и папка с документами. Я тут мимо проезжал, сказал Марко Антонио Герра. Автомобиль встроился в движение и повез их по направлению к пригороду Линдависта, но, прежде чем они приехали, сын декана предложил зайти куда-нибудь выпить. Амальфитано самым благовоспитанным образом отклонил предложение. Ну тогда пригласите меня выпить что-нибудь у вас дома, сказал Марко Антонио Герра. Боюсь, мне нечего вам предложить, извинился Амальфитано. На нет и суда нет, ответил Марко Антонио Герра и при первом же удобном случае съехал с шоссе. Вскоре городской пейзаж поменялся. В западной части пригорода Линдависта дома были все новые и их окружали большие пустыри; некоторые улицы были и вовсе неасфальтированные. Говорят, эти пригороды — будущее нашего города, сказал Марко Антонио Герра, но я думаю, что у этого сраного города вообще нет будущего. Машина поехала прямо по футбольному полю, с другой стороны которого возвышались то ли ангары, то ли склады, окруженные колючей проволокой. За ними бежала вода то ли в канале, то ли в ручье, и с ней плыл мусор из северных пригородов. Рядом с другим пустырем они увидели рельсы — раньше Санта-Тереса соединяла с Уресом и Эрмосильо эта железнодорожная ветка. К ним робко подошло несколько собак. Марко Антонио опустил стекло и дал псам понюхать и полизать свою руку. Слева тянулось шоссе в Урес. Машина уже выезжала из Санта-Тереса. Амальфитано спросил, куда они едут. Сын Герры ответил, что в одно из немногих здешних заведений, где еще подают настоящий мексиканский мескаль.
Заведение называлось «Лос-Санкудос» [16] и представляло собой прямоугольник тридцати метров в длину и десяти в ширину с маленьким возвышением у дальней стены — там по пятницам и субботам выступали группы с романсами-корридо [17] или песнями-ранчерас [18]. Стойка там была длиной по меньшей мере метров пятнадцать. Сортир располагался на улице, и к нему можно было пройти прямо через двор или по узкому коридору из оцинкованных пластин, что соединял его с заведением. Народу было немного. Официанты — их Марко Антонио Герра звал по именам — приветствовали их, но никто не подошел принять заказ. В зале горело лишь несколько ламп. Очень рекомендую мескаль «Лос-Суисидас», сказал Марко Антонио. Амальфитано любезно улыбнулся и сказал, да, хорошо, но только одну рюмочку. Марко Антонио поднял руку и пощелкал пальцами. Эти мудаки глухие, что ли? — сказал он. Потом поднялся и подошел к стойке. Через некоторое время вернулся с двумя стаканами и наполовину полной бутылкой мескаля. Попробуйте, сказал он. Амальфитано отпил, и ему понравилось. На дне бутылки должен быть червяк, сказал он, но эти троглодиты наверняка его сожрали. Амальфитано решил, что это анекдот, и посмеялся. Но я уверяю вас: мескаль «Лос-Суисидас» подлинный, можете его пить спокойно, сказал Марко Антонио. После второго глотка Амальфитано подумал, что, действительно, это что-то невероятное. Уже не производится, горько покивал Марко Антонио, как и многое другое в этой сраной стране. А потом, пристально глядя на Амальфитано, сказал: пиздец надвигается, вы, наверное, уже это поняли, да, сеньор? Не вдаваясь в подробности и детали, Амальфитано ответил, что да, ситуация не слишком замечательная. Все рушится, прямо на глазах рушится, сказал Марко Антонио Герра. Из политиков наших управленцы просто никакие. Средний класс спит и видит, чтобы в Штаты переехать. И людей, что нанимаются в сборочные цеха, с каждым разом все больше. Знаете, что бы я сделал? Нет, ответил Амальфитано. А я бы несколько штук сжег. Несколько штук чего? — не понял Амальфитано. Да цехов этих сборочных. Ничего себе, пробормотал Амальфитано. Вывел бы на улицы войска, хотя нет, не на улицы, дороги бы перекрыл — чтобы голодающие сюда не тащились. Блокпосты на шоссе? — переспросил Амальфитано. Ну да, это единственное решение. Возможно, есть еще какие-то, пробормотал Амальфитано. Народ потерял уважение, сообщил Марко Антонио Герра. Уважение к другим и уважение к себе. Амальфитано посмотрел на стойку. Там, искоса поглядывая на их столик, стояли и перешептывались трое официантов. Думаю, нам пора уходить, сказал Амальфитано. Марко Антонио Герра посмотрел на официантов, сделал им неприличный жест и рассмеялся. Амальфитано взял его за руку и потащил к парковке. Уже стемнело, и в вышине на железной конструкции сияла огромная вывеска с длинноногим комаром. Похоже, эти люди имеют что-то против вас, сказал Амальфитано. Не волнуйтесь, сеньор, сказал Марко Антонио Герра, я при оружии.
Вернувшись домой, Амальфитано тут же забыл о молодом Герре и подумал, что, может, он не так уж и безумен, а голос навряд ли принадлежит неупокоенной душе. А что, если это телепатия? Вот у мапуче или арауканцев же есть телепаты! И припомнил тоненькую, меньше ста страниц в объеме, книжицу некоего Лонко Килапана, изданную в Сантьяго-де-Чили в 1978 году,— ее прислал старый друг-шутник, когда Амальфитано еще жил в Европе. Этот самый Килапан титуловал себя вот таким образом: Историк Народа, Президент Туземной конфедерации Чили и Секретарь Академии арауканского языка. Книга называлась «О’Хиггинс — арауканец», а дальше шел подзаголовок: «17 доказательств, взятых из Тайной Истории Араукании». Между заголовком и подзаголовком красовалась следующая фраза: «Текст одобрен Арауканским историческим советом». Потом шел пролог: «Пролог. Трудно придется тому, что захочет узреть родство между арауканцами и героями войны за независимость Чили — его очень трудно найти и еще труднее обосновать. Потому что братья Каррера, Маккенна, Фрейре, Мануэль Родригес и другие могли похвастаться исключительно иберийским происхождением. Но есть случай, где родство с арауканцами очевидно и сверкает, подобно полуденному солнцу,— это Бернардо О’Хиггинс, и доказательством сему являются 17 фактов. Бернардо не был незаконнорожденным ребенком, как его с жалостью описывают некоторые историки, в то время как другие открыто ликуют по этому поводу. Это доблестный законный сын губернатора Чили и вице-короля Перу, Амбросио O’Хиггинса, ирландца, и арауканской женщины, принадлежавшей одному из крупнейших племен Араукании. Брак был заключен согласно законам Адмапу, традиционным обычаем Гапитун (ритуальным похищением). Биография Освободителя впервые пересекается с тысячелетней тайной арауканского народа, как раз в канун двухсотлетнего юбилея его Рождения; она переходит с Литранга* на бумагу, с верностью фактам, характерной исключительно для эпеутуфе». На этом пролог заканчивался, далее следовала подпись Хосе Р. Пичиньюаля, касика Пуэрто-Сааведра.
Любопытно, подумал Амальфитано, глядя на книгу у себя в руках. Любопытно, очень любопытно. К примеру, вот этот одинокий астериск со сноской. Литранг: доска из гладкого камня, на которой писали арауканцы. Но зачем ставить астериск после «литранга» и не ставить его после слов «адмапу» и «эпеутуфе»? Или вождь племени из Пуэрто-Сааведра полагал, что все и так их знают? И потом вот эта фраза о незаконности или законности рождения О’Хиггинса — что он не незаконный сын, которого описывают с жалостью некоторые историки, в то время как другие не могут скрыть ликования. Вот она — чилийская повседневность, история частной жизни, история за открытыми дверями. Надо же, описывать с жалостью отца нации из-за его незаконнорожденности.
Потом Амальфитано проснулся и приготовил поесть себе и дочке, затем заперся в кабинете и почувствовал, что жутко устал и не может ни к занятию подготовиться, ни почитать что-нибудь серьезное,— так он подумал и покорно вернулся к чтению книги Килапана. 17 доказательств-фактов. Номер 1 выглядел так: «Родился в арауканском государстве». Далее следовало вот что: «Йекмончи (1), названное Чили (2), с географической и политической точки зрения было идентично греческому государству, и так же, как и оно, треугольником дельты располагалось между 35 и 42 параллелью соответствующей широты». Даже если отбросить стилистические ошибки во фразе (один треугольник дельты чего стоил), самое интересное заключалось в ее, скажем так, воинственном настроении. Сразу без предупреждения хук в челюсть и залп из всех орудий по центральным порядкам врага. Примечание (1) гласило, что Йекмончи — это Государство. В примечании (2) утверждалось, что Чили — это греческое слово, которое значило «далекое племя». Затем шли заметки, уточняющие географическое положение Йекмончи Чили: «Оно протянулось от реки Маульис до Чилигуэ, до самых западных районов Аргентины. Город-мать, столица, то есть, собственно говоря, Чили, располагалась между реками Буталеуфу и Тольтен; оно, как греческое государство, было окружено народами-союзниками и родственными племенами, которые подчинялись Кюга Чиличес (то есть племя — Кюга — чилийское — Чиличес), то есть чилийскому народу (Че — значит народ, подробнейшим образом объяснял Килапан), и он нес им свет науки, искусства, спорта и в особенности — воинского искусства». Далее Килапан признавался: «В 1947 году (хотя Амальфитано подозревал, что речь идет об опечатке, и событие произошло не в 1947, а в 1974 году) я вскрыл захоронение Курильянка, что под главным Куральве. Могилу прикрывала плита из гладкого камня. Там обнаружились только одна катанкура, один метаве, гусь, украшение из обсидиана, служащее, как и наконечник стрелы, платой, которую душа Курильянка должна была заплатить Зенпилькафе, у греков Харону, чтобы тот перевез ее через океан на родину — дальний остров среди морей. Все находки были распределены между музеями арауканской культуры Темуко, будущим Музеем аббата Молина, Вилья-Алегре, и Музеем Арауканской культуры в Сантьяго, что вскоре откроется для широкой публики». Упоминание Вилья-Алегре подвигло Килапана на очень любопытное примечание: «В Вилья-Алегре, ранее звавшемся Варакулен, покоятся останки аббата Хуана Игнасио де Молина, перевезенные из Италии в его родное селение. Он преподавал в Болонском университете, где его статуя украшает вход в пантеон знаменитых сынов Италии между статуями Коперника и Галилея. Согласно Молина, родство греков и арауканцев не вызывает сомнений». Этот Молина был иезуитом и натуралистом, и жил он с 1740 по 1829 год.
Через некоторое время после визита в «Лос-Санкудос» Амальфитано снова повстречался с сыном декана Герры. На этот раз молодой человек оделся как пастух — но чисто выбритый и пахнущий одеколоном «Кальвин Кляйн». Только шляпы не хватало — настолько он походил на настоящего ковбоя. Сын декана буквально бросился на него, и вообще все это было как-то странно. Амальфитано шел себе по коридору в здании факультета — очень и даже слишком длинному, в этот час дня еще и темному и пустому,— как вдруг на него из-за угла выскочил Марко Антонио Герра, да так резво, словно бы решился пошутить в самом дурном вкусе или попытался напасть. Амальфитано чуть не подпрыгнул на месте и на автомате взял и врезал ему по морде. Да это же я, Марко Антонио, сын декана,— это прозвучало сразу после второй оплеухи. Затем оба друг друга узнали, успокоились и вместе подошли к квадрату света в глубине коридора — Марко Антонио все это напомнило свидетельства тех, кто побывал в коме или пережил клиническую смерть: мол, они видят темный туннель, а в конце его — белый и блестящий свет, а иногда рассказывают о присутствии там покойных родственников, которые подают руку, или их успокаивают, или просят не идти дальше, ибо час или микроотрезок секунды, в которые случается переход, еще не настал. А вы как думаете, сеньор? Это всё люди на пороге смерти выдумали или это действительно случалось? Это всего лишь сон агонизирующего человека или нечто возможное в нашем мире? Не знаю, сухо ответил Амальфитано — он еще не оправился от страха и к тому же не хотел повторения прошлой встречи. Ладно, сказал молодой Герра, если вам интересно мое мнение, то — нет, не верю я в это. Людям свойственно видеть то, что им хочется, и никогда то, что хотят видеть люди, не соответствует действительности. Люди — они трусы, даже когда испускают дух. Я вот вам по секрету скажу: человек, говоря в общем и целом, более всех живых существ похож на крысу.
Однако желаниям Амальфитано (отделаться от молодого Герры сразу по выходе из коридора, напоминающего про жизнь после смерти) не суждено было сбыться: пришлось идти за юношей без дальнейших разговоров, ибо сын декана имел при себе приглашение на ужин в доме ректора Университета Санта-Тереса, сиятельного доктора Пабло Негрете. Поэтому он сел в машину Марко Антонио, который подвез его до дома и с неожиданной робостью остался ждать его снаружи, охраняя машину, словно бы в этом пригороде свирепствовали бандиты,— а Амальфитано тем временем освежился и переоделся, а его дочь, которую, естественно, тоже пригласили, делала то же самое или нет — не важно, девочка могла одеться на ужин по собственному вкусу, но он, Амальфитано, должен был явиться к семейному очагу Негрете хотя бы в пиджаке с галстуком. Ужин же, если отвлечься от всего этого, выдался вполне обыкновенным. Доктор Негрете просто хотел с ним поближе познакомиться и предположил — или ему подсказали,— что их первая встреча в ректорате была намного холоднее, чем первая встреча в домашней обстановке; дом же действительно представлял собой благородный особняк в два этажа, окруженный невероятно пышным садом: там высадили растения со всей Мексики и не было недостатка в тенистых и удаленных от троп уголках, где можно было бы встречаться в ограниченном составе. Доктор Негрете был человеком молчаливым, погруженным в свои собственные мысли, и ему больше нравилось слушать других, чем дирижировать диалогом. Его заинтересовала Барселона, он припомнил, как во времена своей молодости ездил на конференцию в Прагу, рассказал о бывшем преподавателе Университета Санта-Тереса, аргентинце, который сейчас вел занятия в Калифорнийском университете, а все остальное время ректор молчал. Его супруга, в чертах которой угадывалась если не зачахшая красота, то достоинство и благородство движений, которых не было у ректора, оказалась более любезной с Амальфитано и в особенности с Росой, которая напомнила ей младшую дочь по имени Клара — так звали и ее саму — и которая уже давно жила в Финиксе. В какой-то момент Амальфитано заметил, как скрестились взгляды ректора и его супруги, и было в этом что-то неприятное. В глазах женщины он увидел нечто, более всего похожее на ненависть. А ректор, напротив, вдруг изменился в лице от страха — пусть даже на короткое, словно взмах крыльев бабочки, время, но все же… Словом, Амальфитано это заметил, и в какой-то миг (еще один взмах крыльев бабочки) ему показалось, что страх ректора вот-вот дотронется до кожи и приморозит ее. Очнувшись, он оглядел других приглашенных и понял, что никто не заметил пробежавшей тучки, более походившей на наскоро вырытую яму, из которой поднимался пугающий смрад.
Но он ошибся. Молодой Марко Антонио Герра очень даже заметил случившееся. А кроме того, понял, что он, Амальфитано, тоже это заметил. Жизнь ничего не стоит, сказал он ему на ухо, когда они вышли в сад. Роса села рядом с супругой ректора и сеньорой Перес. Ректор уселся под перголой в единственное кресло-качалку. Декан Герра и два преподавателя философии расположились рядом с ним. Супруги преподавателей искали, как сесть поближе к супруге ректора. Третий преподаватель (холостяк) остался стоять рядом с Амальфитано и молодым Геррой. Через некоторое время старая, даже ветхая служанка вошла с огромным подносом, на котором выстроились стаканы и бокалы, и поставила его на мраморный стол. Амальфитано хотел ей помочь, но затем понял, что его жест могут превратно истолковать как невежливый. Когда старушка вернулась с семью или более бутылками, с трудом балансировавшими на подносе, Амальфитано не выдержал и решил ей помочь. Увидев его, старушка распахнула глаза — и поднос начал выскальзывать у нее из рук. Амальфитано услышал крик, тоненький и смешной, одной из жен, и в тот же самый миг, пока поднос падал, различил тень молодого Герры, который подхватил его и удержал в совершеннейшем равновесии. «Не печалься, Чачита»,— это сказала супруга ректора. Потом Амальфитано услышал, как молодой Герра, водрузив поднос с бутылками на стол, спрашивал донью Клару, нет ли у них случайно мескаля «Лос-Суисидас». И также услышал, как декан Герра говорит: не обращайте внимания, это у моего сына пунктик. И потом Роса сказала: мескаль «Лос-Суисидас», какое красивое название. И одна из преподавательских жен заметила: название оригинальное, этого не отнимешь. И Амальфитано услышал сеньору Перес: ужас какой, я думала, они упадут. И услышал, как преподаватель философии, явно желая сменить тему беседы, заговорил о северной музыке. И услышал, как декан Герра сказал: разница между северным ансамблем и любым другим в том, что музыканты с севера обязательно играют на аккордеоне и гитаре под аккомпанемент бахо-сексто [19] и какого-нибудь бринко. И услышал, как тот же преподаватель философии спрашивает, что такое бринко. И услышал, как декан отвечает: бринко — это, ну, к примеру, ударный инструмент, как ударная установка в рок-группах, как барабанчики, а для северной музыки настоящий бринко — это барабанчик-редова, а еще чаще — музыкальные палочки. И услышал, как ректор Негрете сказал: так и есть. А потом принял из чьей-то руки стакан с виски и начал оглядываться в поисках того, кто ему этот стакан вручил,— и обнаружил выбеленное лунным светом лицо молодого Герры.
Доказательство номер 2 заинтересовало Амальфитано больше всего. Называлось оно «Сын арауканской женщины» и начиналось следующим образом: «Когда пришли испанцы, арауканцы установили два пути сообщения из Сантьяго: телепатию и адкинтуве 55. Лаутаро 56, отличавшегося особым талантом к телепатии, еще ребенком увезли на север вместе с матерью, и там его задействовали испанцы. Именно таким образом Лаутаро поспособствовал поражению испанцев. Поскольку телепатов можно уничтожить и сообщение перерезать, был создан адкинтуве. Только после 1700 года испанцы догадались, что сообщения передаются с помощью движения ветвей. О телепатии они так и не узнали, приписывая все «козням дьявола», который и помогал выведывать, что происходит в Сантьяго. Из столицы тянулись три ветви адкинтуве: одна по отрогам Анд, другая — по берегу моря, а третья — по центральной долине. Первобытный человек не знал языка, он общался мысленными сообщениями, как делают это животные или растения. Когда человек прибег к звукам, жестам и движениям рук и стал общаться с их помощью, он начал терять дар телепатии, а затем и вовсе затворился в городах, отдалившись от природы. Хотя у арауканцев было два типа письменности — Пром, состоявший из узелков на веревках 57, и Адентунемуль 58, с треугольными письменами, они никогда не забывали о телепатии; напротив, приспособили к делу некоторых Кюга, чьи семьи жили по всей Южной Америке, на островах Тихого океана и на дальнем юге, чтобы враг никогда не мог застать их врасплох. С помощью телепатии они всегда находились в контакте с эмигрантами из Чили, которые первоначально расселились на севере Индии, где их назвали ариями, и оттуда двинулись к полям первобытной Германии, чтобы затем спуститься к Пелопоннесу, а от него они отплывали в Чили традиционным путем — через Индию и Тихий океан». И тут же, и явно вне связи с только что сказанным, Килапан писал: «Килленкуси была жрицей Мачи59, ее дочь Кинтурай должна была следом за ней заступить на должность или заняться шпионажем; она решилась на шпионаж и на любовь к ирландцу — так она получала возможность и надежду родить сына, который, как Лаутаро и метис Алехо, вырос бы среди испанцев, и так они могли бы однажды встать во главе войск, которые изгнали бы конкистадоров за Мауле, потому что закон Адмапу запрещает арауканцам сражаться за пределами Йекмончи. Ее надежда оказалась ненапрасной: весной 60 1777 года, в месте под названием Пальпаль, арауканская женщина стоя претерпевала муки родов, потому что традиционно считалось, что от слабой женщины не родится сильный сын. Сын родился и стал Освободителем Чили».