2666
Шрифт:
— Если хочешь, я тебе оставлю книгу,— сказала Лотте.
Клаус кивнул и хотел уже забрать ее, но мать убрала руки.
— Прежде позволь мне кое-что записать,— сказала она, доставая записную книжку и переписывая в нее адрес издательства.
Затем отдала ему роман.
Этой ночью Лотте сидела в гостинице, пила апельсиновый сок с печеньями, смотрела ночные программы каких-то мексиканских каналов, а под утро сделала международный звонок в офис Бубиса в Гамбурге. И попросила соединить с издателем.
— Издательницей,— поправила ее секретарша,— госпожой Бубис, но
— Хорошо,— сказала Лотте,— я позвоню позже. — И, поколебавшись с мгновение, добавила: — Скажите, что звонила Лотте Хаас, сестра Бенно фон Арчимбольди.
Затем повесила трубку, позвонила на стойку администратора и попросила разбудить ее через три часа. Затем, даже не раздевшись, легла спать. Потом услышала шум в коридоре. Телевизор работал, звук был отключен. Ей снилось кладбище с могилой гиганта. Плита раздвигалась, и гигант высовывал руку, потом другую, затем голову — с золотистыми волосами, полными земли. Она проснулась до того, как ей позвонили. Включила звук в телевизоре и долго кружила по комнате, поглядывая искоса на экран — там шло шоу певцов-любителей.
Когда зазвонил телефон, она поблагодарила портье и снова набрала гамбургский номер. Та же секретарша ей ответила и сказала, что издательница уже на месте. Лотте подождала несколько секунд и услышала в трубке хорошо поставленный голос женщины, которая, как ей показалось, получила высшее образование.
— Вы издательница? — спросила Лотте. — Я сестра Бенно фон Арчимбольди, то есть Ханса Райтера,— сказала она, а потом замолчала — ей не пришло в голову, что еще можно тут сказать.
— У вас все в порядке? Я могу сделать для вас что-нибудь? Секретарша мне сказала, что вы звоните из Мексики.
— Да, я звоню из Мексики,— сказала Лотте, а на глаза навернулись слезы.
— Вы там живете? Из какого города Мексики вы звоните?
— Я живу в Германии, сударыня, в Падерборне, у меня там автомастерская и кое-какая недвижимость.
— Ах, прекрасно!
И только тогда Лотте поняла, причем неизвестно как, возможно, из-за того, как издательница восклицала, или по тому, как та задавала вопросы, что говорит с женщиной гораздо старше себя, то есть с очень старой женщиной.
И тогда шлюз открылся, и Лотте сказала, что уже давно не видела брата, что ее сын сидит в мексиканской тюрьме, что ее муж умер, что она не стала повторно выходить замуж, что по необходимости и от отчаяния выучила испанский, но еще не слишком хорошо говорит на этом языке, что ее мать умерла, а брат, скорее всего, этого не знает, что она думает продать автомастерскую, что она прочитала книгу своего брата в самолете, что чуть не умерла от удивления и, пока ехала через пустыню, только думала и думала о нем.
Затем Лотте извинилась и в этот момент поняла, что плачет.
— Когда вы вернетесь в Падерборн? — спросила издательница.— Дайте мне свой адрес. — И потом: — Вы были золотоволосой очень бледной девочкой, и временами ваша мать приводила вас, когда приходила работать по дому.
Лотте подумала: что за дом? И как я могу об этом помнить? А потом подумала, что единственный дом, куда ходили работать люди
— Думаю, скоро вы получите новости о своем брате. Было очень приятно с вами поговорить. До свидания.
И повесила трубку. В Мексике Лотте еще некоторое время просидела с телефоном, прижатым к уху. Оттуда, как из пропасти, доносились какие-то звуки. Звуки, которые слышит человек, падающий в пропасть.
Однажды вечером, через три месяца после ее возвращения в Германию, к ней явился Арчимбольди.
Лотте уже хотела ложиться спать, надела ночную рубашку — и тут раздался звонок. По интеркому она спросила, кто это.
— Это я,— ответил Арчимбольди,— твой брат.
Той ночью они проговорили до самого рассвета. Лотте рассказала о Клаусе и о смертях женщин в Санта-Тереса. Также рассказала о снах Клауса, этих снах, где появлялся гигант, который вызволит его из тюрьмы, хотя ты, сказала она Арчимбольди, уже не кажешься гигантом.
— Я никогда им не был,— сказал брат, кружа по гостиной и по столовой дома Лотте, а потом остановился перед полкой, на которой выстроилась дюжина его книг.
— Я не знаю, что делать,— сказала Лотте после долгого молчания. — У меня уже нет сил. Я ничего не понимаю, а что мне понятно, того я боюсь. Ничего не имеет смысла.
— Ты просто устала,— произнес брат.
— Я устала, и я стара. Мне нужны внуки. Вот ты — ты действительно старый,— добавила она. — Сколько тебе лет?
— За восемьдесят,— ответил Арчимбольди.
— Я боюсь заболеть,— продолжила Лотте. — Это правда, что ты можешь получить Нобелевскую премию? Я боюсь, что Клаус умрет. Он гордый, не знаю, в кого он такой. Вернер таким не был,— заметила она. — Папа и ты — тоже. Но почему ты, говоря о папе, называешь его хромым? А маму — одноглазой?
— Потому что они были хромой и одноглазая,— отозвался Арчимбольди. — Ты разве не помнишь?
— Иногда припоминаю,— ответила Лотте. — Тюрьма ужасна, ужасна, хотя со временем ко всему привыкаешь. Это как заразная болезнь. Госпожа Бубис была очень любезна со мной, мы проговорили немного, но она была очень любезна. Я ее знаю? Я ее видела когда-нибудь?
— Да,— сказал Арчимбольди. — Но ты была маленькой и, наверное, не помнишь.
Потом он провел кончиком пальца по корешкам своих книг. Их там стояло немало и всех видов: в твердой обложке, мягкой, покетбуки.
— Я столько вещей уже не помню,— сказала Лотте. — Хороших, плохих, еще худших. Но любезных людей помню всегда. А госпожа издательница была очень любезна, хотя мой сын сидит в мексиканской тюрьме. И кто будет о нем заботиться? Кто вспомнит о нем, когда я умру? — воскликнула Лотте. — У моего сына нет детей, нет друзей, ничего нет. Смотри, уже светает. Хочешь чаю, кофе, стакан воды?
Арчимбольди сел и вытянул ноги. У него затрещали кости.
— Ты ведь займешься этим?
— Пива,— сказал он.