224 избранные страницы
Шрифт:
Я подошел к столу, взял какую-то книгу и сказал:
— Ладно! Это какая книга? Мопассан? Том третий? Завтра же пришли мне эту книжку… Слышишь? Мне она очень нужна. Через час я ее верну тебе. Это ничего, что горничная подождет? И ничего, что ты мне пришлешь эту книгу также и послезавтра?
— О, пожалуйста, — засмеялся он. — Она все равно полуграмотная, моя Катя, и в этих делах ничего не понимает. Скажи ей, что это корректура, что ли. Ей ведь все равно.
V
Каждый день аккуратно бедная Катя привозила
— Ну, как погода? — спрашивал я.
— Ничего, барин. Погода теплая, солнышко.
— Чудесно! Терпеть не могу, когда холодно и идет дождь.
— Что уж тут хорошего. Одна неприятность.
А моя горничная добавляла:
— В дождь-то совсем нехорошо. Одна грязь чего стоит.
— А как же! Кому такое приятно?
Я брал Мопассана и уходил в кабинет читать газеты или просматривать редакционные письма.
Часа через полтора выходил в кухню и снова возвращал Мопассана.
— Готово. Поблагодарите барина и кланяйтесь ему. Скажите, чтобы завтра обязательно прислал — это, брат, очень нужная вещь!
— Хорошо-с. Передам.
Мопассан за три недели порядочно поистрепался. Обрез книги засалился, и обложка потемнела.
Через три недели книжка не появлялась у меня подряд четыре дня, потом, появившись однажды, исчезла на целую неделю, потом ее не было десять дней…
Самый длительный срок был полтора месяца.
Катя принесла мне ее в этот раз, будучи в очень веселом настроении, сияющая, оживленная:
— Барин просили меня сейчас же возвращаться, не дожидаясь. Книжку я оставлю; когда-нибудь зайду.
Да так и не зашла.
Это было, очевидно, там последнее — самое краткое свидание.
Это была ликвидация.
Счастливица ты, Катя! Бедная ты — та, другая!
Желтеет и коробится обложка Мопассана. Лежит эта книга на шкапу, уже ненужная, и покрывается она пылью.
Это пыль тления, это смерть.
На «Французской выставке за сто лет»
— Посмотрим, посмотрим… Признаться, не верю я этим французам.
— Почему?
— Так как-то… Кричат: «Искусство, искусство!» А что такое искусство, почему искусство? — никто не знает.
— Я вас немного не понимаю, — что вы хотите сказать словами — почему искусство?
— Да так: я вот вас спрашиваю — почему искусство?
— То есть как — почему?
— Да так! Вот небось и вы даже не ответите, а то французские какие-то живописцы. Наверное, все больше из декадентов.
— Почему же уж так сразу и декаденты? Ведь декаденты недавно появились, а эта выставка за сто лет.
— Ну, половина, значит, декадентов. Вы думаете что! Им же все равно.
— Давайте лучше рассматривать картины.
— Ну, давайте. Вы рассматривайте ту, желтую, а я эту.
— Что ж тут особенного рассматривать — вот я уже и рассмотрел.
— Нельзя же так скоро. Вы еще посмотрите на нее.
— Да куда ж еще смотреть?! Все видно как на ладони: стол, на столе яблоки, апельсины, какая-то овощь. Интересно, как она называется?
— А какой номер?
— Сто двадцать седьмой.
— Сейчас… Гм! Что за черт! В каталоге эта картина называется
— Ну, может быть, это ошибка. Мало ли что бывает: типографщик напился пьяный и допустил ошибку.
— Допустим. Пойдем дальше. А это что за картина? Ну… голая женщина — это еще ничего. Искусство там, натура, как вообще… Какая-нибудь этакая Далила или Семирамида. Какой номер? Двести восемнадцать? Посмотрим. Вот тебе! Я ж говорю, что у этих людей вместо головы коробка от шляпы! И это называется «новым искусством»! Новыми путями! Может, скажете — опять типографская ошибка? Нарисована голая женщина, а в каталоге ее называют: «Вид с обрыва»! Нет-с, это не типографская ошибка, а тенденция! Как бы почудней, как бы позабористее на голову стать. Эх вы! Просвещенные мореплаватели!
— Это не англичане, а французы.
— Я и говорю. И я уверен, что вся выставка в стиле «О, закрой свои голубые ноги». Это что? Четыреста одиннадцатый? Лошадки на лугу пасутся. Как оно там? Ну конечно! Они это называют «Заседание педагогического совета»!
— А знаете — это мне нравится. Тут есть какая-то сатира… Гм! Ненормальная постановка дела высшего образования в России. Проект Кассо…
— Нет! Нет! Вы посмотрите! Тут нормальному человеку можно с ума сойти! Я бы за это новое искусство в Сибирь ссылал! Вы видите? Нарисован здоровенный мужчинище с бородой, а под этим номером творец сего увража в каталоге пишет: «Моя мать»… Его мать! Да я б его… Нет, не могу больше! Я им сейчас покажу, как публику обманывать. Ты, милый мой, хоть и декадент, а тюрьма и для декадентов, и для недекадентов одинаковая! Эй, кто тут! Вы капельдинер? Билеты отбираете? За что? Может, и у вас новое течение? Посмотрите вашими бесстыдными глазами, — кто это может допустить?! Это какой номер? Девяносто пятый? Мужчина с бородой? А в каталоге что? Девяносто пятый — «Моя мать»? Мать с бородой? Юлия Пастрана? Или зарвавшаяся наглость изломанных идиотов, которым все прощается? Я вас спрашиваю! Что вы мне на это скажете?
— Что я скажу? Позвольте ваш каталог… Вы сейчас откуда?
— Мы, миленький мой, сейчас из такого места, которое не вам чета! Там художники хранят святые старые традиции! Одним словом — с академической выставки, которая…
— Вы бы, господин, если так экономите, то уж не кричали бы, — ведь у вас каталог-то не нашей, а чужой выставки.
Одинокий
Бухгалтер Казанлыков говорил жене:
— Мне его так жаль… Он всегда одинок, на него почти никто не обращает внимания, с ним не разговаривают… Человек же он с виду вполне корректный, приличный, и в конце концов не помешает же он нам! Он такой же банковский чиновник, как и я. Ты ничего не имеешь против? Я пригласил его к нам на сегодняшний вечер.