21 интервью
Шрифт:
Минчин: Вы низвели западную литературу XX века чуть ли не до нуля. А, скажем, Джойс?
Наврозов: Это напоминает мне, как на пароходе, когда мы плыли сюда, американская школьница показывала нам свою живопись, не подозревая, что Кандинский и Малевич занимались тем же самым, когда ее дедушка пешком под стол ходил. Разве Андрей Белый или, скажем, Филонов – мало известный и в России как литератор – не занимались тем же самым, чем занимался позднее Джойс?
Я не ставлю Андрея Белого в один ряд с Чеховым. Почему же я должен ставить в один ряд с Чеховым Джойса?
Минчин: Как насчет Беккета?
Наврозов:
Минчин: Значит, вы не верите в прогресс в области искусства?
Наврозов: Я верю в прогресс духа в области искусства, а не в прогресс приемов, техники, стиля.
В противоположность самому Мандельштаму я верю, что Мандельштам – поэт лучше Данте, потому что произошел прогресс духа. Для человека эпохи Мандельштама Данте скучен, примитивен, прямолинеен, если, конечно, его не берется перекладывать Мандельштам, но и тогда получается Мандельштам, а не Данте, хотя Мандельштам, разумеется, божится, что это и есть Данте.
Взгляните на переложение Мандельштамом Данте и вообще «итальянцев». Никаких новых приемов, никакой новой техники, никакого нового стиля. «К пустой земле невольно припадая, неравномерной сладостной походкой…». Какой прогресс духа. Он создал Данте, которого не было. Я говорил с итальянцами, знающими и в Данте толк. А ведь Мандельштам и итальянского-то не знал. То есть он «читал». Но какое ж это знание?
Минчин: Вернемся вспять. Значит, литература и политика сосуществуют в вашем сознании отдельно?
Наврозов: Они теперь сливаются для меня в понятии «сверхлитература-сверхполитика».
Минчин: То есть?
Наврозов: Я пришел к выводу, что Запад, шедший к гибели с 1963 года, вышел в 1987-м к гибели, как говорится, напрямую. Не спрашивайте, как я пришел к этому выводу. Добрых две сотни моих статей посвящены этому. Перед этой мировой трагикомедией, западно-российская литература прошлых четырех или пяти веков – то есть описание жизни отдельного человека, семьи, нескольких семей – как бы отступает на далекий исторический план, уменьшается, становится уже историей. Но эта трагикомедия гибели Запада – не только сверхлитература, но и сверхполитика, ибо Джон Стюарт Милль ее не знал и не предвидел.
Кстати говоря, кто такой Замятин в «Мы», Оруэлл в его «1984-м» или Суворов в «Аквариуме»? Не провозвестники ли они новой сверхлитературы-сверхполитики?
Минчин: В своих рецензиях в американских журналах вы разносите в пух и прах таких видных писателей, как Апдайк, пулитцеровский лауреат Уильям Стайрон и другие. Почему вы думаете, что только русский критик трезво смотрит на западную литературу?
Наврозов: В культурном, а не в политическом отношении в Америке или на Западе вообще произошло нечто подобное тому, что произошло в России. У кормила культурной власти в области литературы в Америке находятся так называемые писатели, которые пишут не лучше, чем некоторые советские писатели выпечки конца правления Сталина. Но только Кочетов писал о коммунизме, Апдайк же – о сексе, а кто хуже? Оба хуже.
Минчин: Но вы так и не ответили на вопрос о том, почему же Запад или, во всяком случае, Америка должны были дожидаться русского литературного критика, чтобы услышать критику своей литературы?
Наврозов: А много ли литературных критиков
Минчин: Но ведь в России – конформизм.
Наврозов: А в Америке конформизм в области культуры. Я уже говорил, что вся «большая пресса» принадлежит либерал-демократам, очень культурно-политически однородной среде. А продажа книг, премии, звания, посты от нее и зависят. Не знаю, был ли в Америке литературный критик уровня Шкловского двадцатых годов. Я такого не знаю. Но если он физически жив, вряд ли пойдет он против «большой прессы». Ведь у нас, жителей России, особенно тех, кто при Сталине были уже взрослыми, есть привычка идти одному хотя бы и против всего человечества.
На Западе этой сопротивляемости в одиночку меньше. Одному? Нет. Ну, если на твоей стороне большая корпорация вроде Йельского университета или газеты «Нью-Йорк Таймс». Но Шкловские не рождаются корпорациями.
Минчин: И писатель на Западе существовать, зарабатывая литературным трудом, не может?
Наврозов: Литературной проституцией может, а литературным трудом – нет. Подумайте сами. Произведения литературы в подлинном смысле этого слова покупали в России всего несколько тысяч человек. Дай Бог, чтоб их было столько же и сейчас в Америке. Но есть разница. Экземпляр книги стихов Блока стоил в сто раз больше, чем очередной выпуск Шерлока Холмса. В Америке же все в одной цене. Как же может писатель состязаться с халтурщиком? Халтурщик Гарольд Роббинс продал 200 миллионов экземпляров своих книг. Заработал, грубо говоря, двести миллионов долларов. А писатель, продав несколько тысяч экземпляров своей книги, и получит несколько тысяч. Но ведь жить на это нельзя. Средняя зарплата американского водопроводчика еще лет пять назад была уже свыше сорока тысяч долларов в год. А если вы Тютчев или Ренан, то есть написали вообще одну книгу в жизни? Средняя зарплата американского писателя лет пять назад была менее пяти тысяч долларов в год.
Минчин: Вы говорите о невозможности для писателя жить с продажи книг. А премии, гранты, профессорские жалованья?
Наврозов: Премии, гранты и жалованья создают класс чиновников от искусства, в большинстве своем заведомых шарлатанов. За их искусство никто не даст своего ломаного гроша. Но чужие деньги – деньги налогоплательщиков или покойных предпринимателей вроде Мак-Артура или Нобеля – раздаются либо в результате их интриг, либо в результате газетных сенсаций, либо случайно, либо невпопад. Ни один русский поэт не получил Нобелевской премии в эпоху кватроченто русской поэзии с 1908 по 1932 годы. Зато четверть века спустя один из уцелевших поэтов этого кватроченто написал слабый роман и возникла мировая газетная сенсация.
Напиши Пастернак такой роман при Сталине, все было бы шито-крыто. Но тут роман напечатали на Западе, а Хрущев-то его не напечатал и давай бранить на весь мир. Разумеется, мировая газетная сенсация! Кто же дал Нобелевскую премию Пастернаку? Хрущев. Как он дал ее и Солженицыну. А доживи Пастернак до года и напечатай он «Доктор Живаго» в 1988 году в Москве, то и не увидел бы никакой Нобелевской премии, которая, впрочем, украшает его, гения, как пуговица от фрака покойного изобретателя динамита украсила бы Афродиту Праксителя.