2008 № 03
Шрифт:
Я жил, не задумываясь, почему любые храмы чуть светлее остальных зданий. Почему заряженные амулеты — «светики», которые в киосках можно было взять на сдачу с пива, — могли на несколько минут осветить небольшое пространство вокруг себя. Почему во всех крупных фирмах обязательно присутствовал мелкий служка какой угодно конфессии, проводя время в молитвах и поддерживая «субъективный фактор». Всё это мне казалось естественным, я не помнил другого.
И, наверное, не так важно было, к кому обращался Механик, коли его искренность притягивала
Когда он замолчал, комната приняла обычный вид. Механик поднялся, свернул коврик и открыл дверь в коридор. Мы вернулись к его рабочему месту. Первое, что бросилось в глаза, это сияющие экраны мониторов. Я любил яркие цвета, которых так не хватало в обычной жизни под вечно серым небом.
Никто из коллег Механика не выказывал удивления — видимо, к подобным экзерсисам все уже привыкли.
— Держи!
Он достал из стола непрозрачный пакет. Внутри зашуршали мешочки дорогущего проявителя.
— Слушай, Мих! — после увиденного мой вопрос казался неуместным, но я не мог не задать его. — Ходят слухи, скоро появятся новые биолампы, с постоянной светимостью и долговечные. Какой-то принцип, обратный фотосинтезу. Что скажешь, это реально?
Он посмотрел на меня как на больного. Я ждал очередной отповеди, но Механик был крайне конкретен:
— Савва, ты меня удивляешь! Если такая штука возможна, то твои лампы будут выжигать кислород, разменивая его на люминофорное свечение материала…
Я думал, что он разовьет мысль, но на это Механика уже не хватило:
— И свет — это другое! Светло вокруг, когда у тебя светло внутри!
Одухотворенный вид не помешал ему взять с меня надбавку за срочность.
Уже смеркалось. Я взбежал по ступеням дома, в котором провел свое детство.
Бабушка обрадовалась, засуетилась:
— Совсем забегался, совсем замотался! Как знала, что зайдешь — только суп выключила! Мой руки, и на кухню!
Усадила меня к столу и загремела тарелками.
— А что вы делали со светом, ба? — спросил я. — Вот когда были молодые — куда девали такую прорву света?
— Да разве ж была прорва-то? — удивилась она, замерла с половником над кастрюлей. — Откуда бы взяться-то чему: жили небогато, сорок ватт вкрутишь — уже буржуйкой обзывают. Ты же, наверное, и не помнишь — электричество было сто десять вольт, а лампы — вон с поварешку размером.
— А как же вывески, гирлянды, реклама, иллюминация? Бабушка усмехнулась чему-то своему, давно забытому.
— На праздник, Саушка, на праздник. Ты тогдашнюю жизнь с нынешней не равняй. Много огней — значит, праздник. А обычно — хорошо, когда один фонарь из трех горит, через двор — на ощупь, в подъезде вечно лампочка разбита. Ишь ты, реклама! Какая до войны реклама была? Плакаты больше…
Она поставила передо мной тарелку, до краев полную ароматного борща, со шпалами свеклы, сметанным айсбергом, ряской укропа.
— Дед-то твой все говорил, после войны это началось — облака, облака… Как союзники
— Что ж он, картошка, что ли? — от круглого черного хлеба я отрезал длинную, как рыба, горбушку, потянулся за масленкой.
Бабушка поджала губы — то ли продолжая давний спор с дедушкой, то ли сердясь на меня за недоверие.
— Картошка не картошка, а только настоящий свет лишь в нас самих, в каждой твари. Вот батюшка наш так намедни на проповеди разошелся, такими словами нам себя открыл, мы с подружками все плачем, плачем, слушаем, а потом я гляжу — просветлелось в храме-то! Много ль света с тыщи свечек? А каждая риза, каждый оклад сияет, искрится, красиво…
— Я посижу у тебя пару часов? — сказал я. — Мне на Маяковку к десяти, а пока почитаю.
Бабушка была довольна — обычно я успевал только пробегом-пролетом перехватить что-нибудь съедобное, рассказать ей пару анекдотов, чмокнуть в щеку и умчаться дальше.
А сегодня я как в детстве уселся в промятое перекошенное кресло, удобнее которого по-прежнему не знал в целом мире, вытащил из рюкзака учебник по фотохимии и привычно повернул разворотом страницы к лампочке. Свет из-под зеленого абажура очерчивал на полу уютную дугу, за границей которой стоял неподвижный сумрак, пропитанный запахом обжитого места, выпечки, пыли, чего-то неуловимого.
Книга в моих руках бросила на пол черную птицу тени. Было так светло — от одной-то лампочки. Я украдкой привстал и, щурясь, заглянул в абажур сверху. Посмотрел на цифры, написанные на макушке стеклянной колбы. Сто ватт — с ума сойти! Дома при таком свете и книжку не найдешь.
Бабушка неслышно поставила на край стола чай в моем персональном подстаканнике, тарелку с куском пирога, сахарницу и вазочку с карамельками. Сама села напротив, в полумгле. Я же, уставившись в учебник, думал о предстоящем. Не выдать себя ни одной из сторон, стравить их между собой и дать понять, что у меня ничего нет. Вот единственный путь, который может вытащить нас из капкана… Кого — нас? Дурак ты, Саушка. Опять за свое…
Огромный город погрузился в ночь. Фонари, бессильные разогнать мрак, слабым пунктиром прочерчивали линии улиц. По едва подсвеченному асфальту, снова затянутому ледяной коркой, осторожно двигались дорогие ночные машины.
Тому, кто хочет ездить ночью, нужны хорошие фары, из тех, что не зажжешь от обычного аккумулятора. Ведь многие физические соотношения, полвека назад считавшиеся незыблемыми, сегодня становятся эфемерными и относительными. Константы плывут и теряют смысл. И чтобы подсветить асфальт перед носом машины, понадобится чуть больше энергии, чем год назад. Темнеет.