1993
Шрифт:
Он увидел голубые, по-детски безмятежные и доверчивые глаза на немолодом плакатно-советском лице с правильными классическими чертами. От нее как будто шла волна одобрения.
– Как тебя?
– Виктор.
– Хорошее имя. А я Валентина Алексеевна. Подойди, что скажу…
Приблизился. Серый костюм, черный галстук в белый горошек, сквозь белую рубаху нежно пахнуло потом.
– Ты откуда у нас такой? Архитектор или художник? Не похож.
– Я экран проектирую. Экран. Ну, как телевизор. Будет висеть на роддоме.
– Рожает у тебя кто? – спросила Валентина
– Да при чем здесь это?
– Женат?
Помотал головой:
– Говорю вам, экран строю. Внешний вид утверждать пришел. На стену роддома повесят. На улице, понимаете? И будет всегда показывать.
– Что показывать? – подозрительно спросила она.
– Чего захотят – то и будет.
– Дай чайку налью. А конфету хочешь? Знаешь, какие у меня вкусные. Специально берегу. Для дорогих гостей. Не конфеты, а сказка. Умный человек, значит? Я и вижу, что серьезный. А то ходят художники патлатые, ни здрасьте, ни до свидания. А неизвестно, какие они художники. У тебя-то вот есть что предъявить. – Она заборматывала его, оплетала мелодичным доброжелательным голосом, и он улыбнулся, почувствовав себя уютно. – А у меня для тебя не только конфета. Еще и невеста есть. Всех отвергает, разборчивая… Темненькая она. Она тебе понравится – она всем нравится.
– Познакомьте! – бодро сказал Виктор из вежливости, подумав: “Хорошего никогда не предлагают. Что-то здесь не то”. Он уже давно пришел к сокровенной формуле: “Свою любовь я и сам отыщу”.
Глянул на часы:
– Ладно, всего вам доброго.
Стремительно вышел.
– Сразу видно, что не москвич, – вечером докладывала Валентина по телефону – Как хочешь, Лен, но вот такие пироги.
– И не надо меня ни с кем знакомить, Валя! Я сто раз говорила: не унижай меня. Ты зачем сводничаешь?
– И кто ж о тебе позаботится, если не я?
– Судьба.
Мачеха рассыпала обидный смешок:
– Судьба-а-а… Судьбу еще заслужить надо. Ну, сама решай.
– Да я и решила всё давно. Не надо меня позорить! Хорошо, допустим, сведешь ты нас. И что я ему скажу? Приветик, пойдемте в загс… Ничего себе, весело: незнакомому парню навязалась. Нет уж… У меня и так всё устроится.
Между тем Валентина не отступалась:
– Мой глаз наметан: вы прям парочка, он – рыжий, ты – черненькая. Парень – первый сорт! Хоть посмотрите друг на друга. А то так никто тебя и не увидит! Не на улице же знакомиться! А он – ученый. И богатырь. Всё в нем. Смотри, Ленусик, так и будешь ворон считать. Или с гусем каким загуляешь – у которого ветер в голове. Поиграет и бросит.
– Да ты за кого меня принимаешь, Валь… Я что, гулящая? Какой еще гусь? Нужен мне гусь!..
– А Костька твой разве не гусь был?
– Мы же договаривались! Не надо о нем! И не было у нас ничего…
– А этот, не поверишь, лицом вылитый Ломоносов, – продолжала Валентина протяжно, словно любуясь. – Голова у него золотая. Вся чертежами забита, планами… Особо и досаждать тебе не будет. Не то что некоторые. Видно, нормальный человек, с пониманием.
Небось, сибиряк. А это значит, хозяин. С таким не пропадешь. Сибиряки, они
– Куда поспел?
– Жениться готов. Такого быстро подхватят. А ты дуреха…
– Почему это я дуреха?
– Ты-то? Ой, не переживай. Нет у меня времени с тобой болтать, пирог подгорает.
– Погоди! Как его звать?
– Витей. Я и фамилию посмотрела в списке посетителей. Брянцев. Виктор Брянцев. Красиво, правда?
И вдруг – при этом сочетании звуков – что-то сжалось у Лены в солнечном сплетении. И разжалось.
– Ты говоришь, когда он придет?
– А я знаю? Будь на стреме!
Лена в ответ засмеялась.
Виктор появился через три дня, держа наперевес две бумажные трубы. Радушно поздоровался с Валентиной Алексеевной и исчез в кабинете начальника. Она тотчас набрала Лену.
Дел у Лены было тоскливейше мало – день убивался под шелест бумаг и гудение радио, – потому она смогла запросто отлучиться. Нырнула в метро и через двадцать минут вынырнула возле мачехиной работы.
Тем временем Виктор вышел в предбанник.
– Отвоевал?
– Через неделю приступаем, – расплылся в улыбке, руки спрятаны за спину, в каждой – бумажная труба.
– Куда-а? – Валентина оставила стол, заскочила вперед и закрыла собой дверь в коридор. – А чай, конфеты?
– А невеста? Вы ж мне невесту обещали, – весело пробасил, глядя исподлобья.
– Памятливый какой… Невеста будет!
И тут же, как в деревенской простодушной постановке, где на старых досках узкой сцены задорно аукаются репликами, из коридора прозвучало:
– Здрасьте!
Валентина, оглянувшись, посторонилась – это входила запыхавшаяся Лена.
Перешагнула порог – и потерялась. Темные глаза сверкали остро и решительно (еще на бегу), ресницы наивно и кокетливо хлопали (так и заготовила), но на скулах выступила краска стыда.
Виктор смутился. В ее лице было что-то, что он давно себе намечтал, что-то от героинь итальянских фильмов.
Валентина захлопотала, наполняя воздух мягкими взмахами рук и негромкими возгласами, отчего молодые люди ощутили себя свободнее:
– Что стоите? Давайте чай пить. Ай-ай, а так хорошо улыбался. Видишь, это моя доченька. Садитесь скорее.
– Елена? – Виктор трудно растянул губы и несмело протянул руку, как будто она пудовая.
Он был потрясен, что так легко познакомился с этим необыкновенным существом.
Девушка сделала шаг навстречу и пожала кончики его пальцев:
– Я на минутку забежала, – она повернулась к Валентине, – тебя проведать…
Сели. Лена помешивала чай ложечкой, извлекая слабый настороженный звяк. Виктор бухнул в чашку три ложки сахара, отпил, развернул конфету, откусил, снова отпил. В глаза друг другу они не смотрели.
– Ты из Сибири, как я поняла, – сказала Валентина.
– Нет.
– Ты же Брянцев! Из Брянска, что ли?
– Кировский я.
Валентина не умолкала.