1984

Оруэлл Джордж

– Только не надо воображать, Уинстон, что вы сможете спастись, если капитулируете перед Партией любым, самым полным образом. Мы не щадим никого из тех, кто позволил себе впасть в заблуждение. И даже в том случае, если мы решим позволить вам прожить жизнь до естественного конца, вы никогда не избавитесь от нас. Все, что происходит здесь, это навсегда. Поймите это заранее. Мы раздавим вас до такого состояния, из которого вы не сумеете вернуться обратно. С вами произойдет здесь такое, от чего вы не сумеете избавиться, проживи вы еще тысячу лет. Никогда более вы не сможете проявить обыкновенные человеческие

чувства. Все умрет внутри вас. Вы никогда не сможете любить, дружить, радоваться жизни, смеяться, испытывать любопытство, проявлять отвагу, чувствовать себя целым. Вы сделаетесь пустым. Мы выдавим из вас все содержимое, а потом наполним собой.

Умолкнув, он дал знак человеку в белом халате. Уинстон почувствовал, что к голове его сзади придвинули какой-то тяжелый прибор. О’Брайен сел возле ложа так, что голова его оказалась почти на одном уровне с головой Уинстона.

– Три тысячи, – приказал он над головой Уинстона человеку в белом халате. Две на ощупь влажные и мягкие подушки прикоснулись к его вискам. Уинстон дрогнул. Сейчас опять будет боль, новая боль.

О’Брайен успокаивающим жестом, едва ли не добрым, опустил ладонь на его руку.

– На сей раз боли не будет. Смотрите мне в глаза.

И в этот момент произошел опустошительный взрыв… во всяком случае, нечто напоминающее взрыв, в чем нетрудно было усомниться, так как грохота не было. Безусловно, была ослепительная вспышка света. Уинстон не испытал боли, его как бы распластало. Пусть он уже лежал на спине, когда это произошло, – ему показалось, что его просто вмяло в кушетку. Жуткий безболезненный удар раскатал его в тонкий лист. A кроме того, что-то произошло внутри его головы. Когда зрение вновь обрело резкость, он вспомнил, кто он такой и где находится, и узнал того, чьи глаза в упор смотрели на него… однако при этом ощутил в голове какую-то пустоту, словно бы из нее изъяли в неведомом месте целый кусок мозга.

– Это ненадолго, – сказал О’Брайен. – Смотрите мне в глаза. С какой страной воюет Океания?

Уинстон задумался. Он знал, что такое Океания; знал, что является ее гражданином. Он также помнил Евразию и Востазию, однако кто и с кем воюет – этого он не знал. На самом деле он не имел никакого представления о том, что идет какая-то война.

– Не помню.

– Океания воюет с Востазией. Вы помните это теперь?

– Да.

– Океания всегда воевала с Востазией. Со дня начала вашей жизни, со дня учреждения Партии, с начала истории… война эта шла без перерыва, оставаясь одной и той же. Вы помните это?

– Да.

– Одиннадцать лет назад вы придумали легенду о троих партийцах, осужденных на смерть за измену и предательство. Вы вообразили, что видели листок газеты, доказывавший их невиновность. Такой листок никогда не существовал. Вы выдумали его, а потом поверили в его существование. Теперь вы помните тот самый момент, когда придумывали его. Так?

– Да.

– Только что я показал вам пальцы на своей руке. Вы видели пять пальцев. Вы помните это?

– Да.

О’Брайен показал ему четыре пальца на левой руке, убрав большой палец.

– Я показываю вам пять пальцев. Вы видите их?

– Да.

И он видел их – на мимолетное мгновение, прежде чем сценка в его мозгу переменилась. И он

действительно видел пять пальцев, и это было правильно. А затем все стало нормальным, старый страх, ненависть и ожесточение вернулись. Однако существовал и момент ослепительной уверенности – недолгий, наверное, секунд тридцать, – когда каждый новый вопрос О’Брайена заполнял какую-то часть пустоты и становился абсолютной истиной, когда два плюс два могли стать и тремя, и пятью – если это было нужно. Момент этот померк еще до того, как О’Брайен опустил свою руку, и, хотя Уинстон не мог восстановить его, момент этот остался в его памяти, как запоминает человек яркое переживание, случившееся в прошлом, когда, по сути дела, он был совершенно другим.

– Теперь вы видите, что это, во всяком случае, возможно, – сказал О’Брайен.

– Да, – согласился Уинстон.

Явно удовлетворенный ответами, О’Брайен поднялся на ноги. Уинстон увидел слева от себя, как человек в белом халате сломал шейку ампулы и потянул на себя плунжер шприца. О’Брайен повернулся к Уинстону с улыбкой и, как в старые добрые времена, поправил очки на носу.

– А помните, как вы написали в своем дневнике, – проговорил он, – что неважно, друг я вам или враг, потому что я, во всяком случае, способен понять вас и со мной можно поговорить? Вы были правы. Я наслаждаюсь общением с вами. Ваш ум привлекает меня. Он похож на мой собственный во всем, кроме вашей мании. Прежде чем мы завершим сегодняшний разговор, можете задать мне несколько вопросов, если хотите.

– Совершенно любой вопрос?

– Абсолютно. – Заметив, что Уинстон смотрит на циферблат, он добавил: – Аппарат выключен. Каким будет ваш первый вопрос?

– Что вы сделали с Юлией? – спросил Уинстон.

О’Брайен улыбнулся еще раз.

– Она предала вас, Уинстон. Немедленно и без колебаний. Я редко видел человека, так быстро переходившего на нашу сторону. Вы не узнали бы ее, если бы видели. Мы выжгли из нее всю задиристость, ложь, лукавство, все грязные мысли. Идеальное обращение, хрестоматийный пример.

– Вы пытали ее?

Не ответив, О’Брайен проговорил:

– Следующий вопрос.

– Большой Брат существует?

– Конечно существует. Партия существует. Большой Брат являет собой телесное воплощение Партии.

– Существует ли он в том же смысле, как я?

– Вы не существуете, – отрезал О’Брайен.

И снова ощущение собственной беспомощности овладело Уинстоном. Он знал – или во всяком случае мог вообразить – аргументы, доказывающие его небытие, однако они были бессильны и основаны всего лишь на игре слов. Разве само утверждение: «вы не существуете» не содержит в себе логическое противоречие? Но чего ради были произнесены эти слова?

Разум его съежился, когда он попытался представить себе неоспоримые и безумные аргументы, которыми О’Брайен будет уничтожать его.

– Ну, по-моему, я все-таки существую, – усталым тоном проговорил он. – Я осознаю себя. Я родился и я умру. У меня есть руки и ноги. Занимаю конкретное положение в пространстве. Никакой другой объект не может занимать одновременно вместе со мною это место. Большой Брат существует в подобном смысле?

– Это не имеет значения. Он существует.

– Большой Брат когда-нибудь умрет?