1938: Москва

Богданов Сергей

— Готово, мы на Малом Центральном.

Его спутница повесила наушники на штурвал, подтянулась на локтях и махом перебросила ноги через борт, миг — и она уже на земле, приглаживая руками юбку.

— Ну, вон тот ангар и есть Bolshoi?

— Нет, это Manezh. Театр находится в той стороне, за вот этим большим зданием с двумя башнями, это Moscow Hotel.

Не сильно торопясь, подошел водитель парковщика. Серебров вылез из кабины и протянул членский билет Профсоюза:

— Машина временно под моим командованием… Внесите пошлину в счет Профсоюза

—

Когда рассчитываете улететь?

Серебров хмыкнул. Интересный вопрос…

— Вам хватит пяти часов?

— Наверное. Пошатаюсь по городу, если будет время, а вы покажете, где Bolshoi. Минуту…

Она полезла в грузовой отсек и вытащила оттуда сумочку, белые летние перчатки и AutoMAG — мечту любого журналиста, германский фотоаппарат с быстросменными катушками и полууниверсальной просветленной оптикой.

— Вот теперь хватит. Идем

Они пошли по огороженной полосатыми вешками дорожке по направлению к «Москве». Серебров прищурился на солнце, вынул из-под хлястика пилотку и надел «рэйбан» — жарит вовсю, хорошо хоть китель не надел.

На выходе со стоянки, возле будки со скучающим под вентилятором охранником, он остановился.

— Вот отель «Москва». Если вы обойдете его с этого бока, вы увидите слева от вас классическое здание с колоннами, на крыше — бронзовая повозка с лошадьми. Это и есть Bolshoi. Я думаю, что с вашим удостоверением прессы вас пропустят куда угодно, хотя могут попросить сдать «вальтер».

— А вы?

— Я вот туда, по другую сторону, — справа от гостиницы через площадь стояло четырехэтажное с большим остекленным куполом здание Биржи, — никаких комментариев, это силовой коммерческий вопрос.

— Хорошо. Через пять часов встретимся здесь в ресторане… У редс есть рестораны в гостиницах?

— Разумеется. Через пять часов

Прощальное рукопожатие и они разошлись, огибая огромное бежевое здание, понизу облицованное пестрым гранитом.

1938 М-10

Биржа встретила летчика привычным деловым гулом и прохладным, пахнущим озоном воздухом — работала централизованная система кондиционирования. Прошел в охраняемую «контрактную» секцию. Сунул жетон в прорезь, загорелась зеленая лампочка, сверху розово высветились накаленными проволочками цифры кабинета — «102».

Коридор, окрашенный серой краской, череда одинаковых дверей с номерами. Кому не нужно, тот не найдет. За дверью 102 внутри окрашенного такой же серой краской «кубика» уже сидел Алехин. Серебров поздоровался, сел в кресло напротив.

— Как оцениваете контракт?

— Нормально, — кивнул Серебров, — нормальный контракт, с не самым сильным риском. Я почти уверен, что англичане попробую руками кого-то из своих корсаров сбить «Вагнера», но я точно так же уверен, что вряд ли у них хватит класса выставить против нас что-то серьезнее обычной пиратской четверки с усилением с легкого авианосца.

Алехин медленно кивнул, чуть щуря льдисто-голубые глаза. Потом он пощелкал ногтем

по своей неизменной бабочке — думает.

— Будем делать общий или индивидуальный зачет на двигатели?

Фраза означала — деньги за сбитые самолеты противника делятся на всех поровну или каждый получает свои заработки по показаниям кинопулемета. Вопрос тонкий — в групповом бою можно нарубить сколько угодно хвостов, если твой собственный прикрывают, вот и думай, что дороже стоит. Серебров дипломатично ответил:

— Зависит…Лично я за общий, одно дело делаем. Еще сколько собьем, а то, может, они, увидев такую груду «костей», просто не примут боя.

Наемники в качестве общей эмблемы использовали череп и кости — символ презрения к смерти и верности своим обязательствам до гроба, а «джентльмены удачи» — символы той самой удачи: те же кости, только игральные, веера карт или карточные масти. И если госпожа удача поворачивалась к ним спиной, славные продолжатели дела Моргана и Тича не считали зазорным показать спины и уйти на форсаже к базе.

Алехин улыбнулся — ему понравилась такая позиция.

Через несколько минут в «кубик» ввалился Бойингтон. От гавайского аса исходил едва заметный запах перегара, а слегка опухшие веки подтверждали догадку — экс-лейтенант первого класса, ныне капитан Бойингтон по обыкновению в предыдущую ночь по собственному определению «жил на всю катушку».

— Алоха, ребята! Кто-нибудь поможет двадцаткой до послезавтра? А что, Голуа не пришел еще? Ага, отлично. А эти? Нету? Ну окей, можно пока и посидеть, — он плюхнулся в визгнувшее ножками по полу кресло. Потом покосился вниз на свой неровно завязанный галстук и, бурча, начал его перевязывать.

Голуа явился минут за семь до срока. На молчаливый вопрос Сереброва, изобразил лицом «о-ля-ля!», сел в кресло, с довольным видом вытянув ноги. Судя по тому, как поблескивали глаза луизианца и победительно торчали подкрученные усы в форме W, давешний совет с розами оказался полезным.

При всей коммерческой стороне дела и возможной алчности сторон, в небе действовало только одно правило: «Один за всех и все за одного». Серебров был совершенно уверен и в потирающем висок Бойингтоне, и в медленно, с улыбкой сфинкса обводящем их глазами Алехине, и уж тем более в своем бывшем однокашнике по «леопардам» Голуа. Значит все-таки общий зачет. 5000 червонцев железно и остальное — как налетают.

Ровно в полдень вошел представитель Профсоюза, юрист и два представителя от миссий Германии и Швейцарии.

Возражений по составу группы не было. Квалификация сторон не вызывала сомнений и требования наемников по протоколам оплаты согласовали без звука. Дальше было подписание контрактов и обязательный дипломатический инструктаж, скорее для проформы, чтобы потом иметь возможность сказать, что всем сказали, куда стрелять можно, а куда нельзя. Все стороны быстро подписали бумаги, коммерсанты и дипломаты удалились. Летчики раскрыли блокноты, начиналась нормальная работа.