1876

Видал Гор

— Похоже, что другие члены кабинета вовсе не рады. Посмотри на Фиша. Он, кажется, спит.

— В год выборов все политики видят сладкие сны.

Затем на Гранд-плаза появился Джеймс Г. Блейн, ^oh точно оседлал громы оваций, как необъезженного мустанга. Размахивая шляпой, поворачиваясь налево и направо, он раскланивался и усмехался. Нет никакого сомнения в том, что его связывают с публикой крепчайшие узы.

— Он мог бы продать Белый дом какому-нибудь спекулянту, — услышал я вдруг собственный голос, — положить в карман выручку, и люди все равно стали бы ему аплодировать. — Наглость этого человека действительно восхищает.

— Потому что

он один из них. Они поступили бы точно так же, если бы у них хватило смелости, но они боятся, потому что знают, что их поймают, а его никогдане поймают!

— Эмма, затаив дыхание, не спускала глаз с Блейна. Барон Якоби весело на нее посматривал, а также и на меня; мы с дочерью были всецело поглощёны этим необыкновенным зрелищем.

Когда Блейн направился к трибуне, его едва не поглотила толпа, но солдаты в синих мундирах быстро образовали кордон и оттеснили зрителей.

Затем появился Дон Педру, император Бразилии, со своей императрицей. Этот эксцентричный джентльмен некоторое время пребывал в Вашингтоне инкогнито; хотя он приходит в неистовство, когда на него обращают внимание, он еще более неистовствует, если его не принимают, как того требует его титул правителя самых обширных джунглей в мире.

Сегодня Дон Педру был более чем узнан и пребывал в восторге от производимой им сенсации. Кланяясь, улыбаясь, размахивая руками, он с его белыми усами и эспаньолкой напоминал постаревшего Наполеона III. Дон Педру — единственный глава зарубежной страны, поэтому толпа одобрительно гудела, приветствуя его величество, осчастливившее выставку своим посещением. А император оказался в своей стихии — он обожает науки — большую часть дня испытывал новое изобретение, именуемое телефоном, благодаря которому люди могут переговариваться между собой, разделенные многими милями. «Он говорит!» — не переставая кричал Дон Педру.

Оркестр, под управлением Теодора Томаса исполнил национальные гимны зарубежных стран. Он играл так громко, что я был вынужден прослушать за одно утро не только аргентинский «Marcha de la Rep^ublica» [51] , но и австрийский «Gott erhalte Franz der Kaiser» КИзмученные чрезмерным патриотическим пылом, мы оказались не готовы к следующему экстраординарному усилию маэстро Томаса — «Инаугурационному маршу», специально для этого случая написанному Рихардом Вагнером.

51

«Республиканский марш» (исп.).

— Поразительно! — воскликнула Эмма. — А что, американских композиторов не существует вовсе?

— Приличных, видимо, нет. — Как человек, предпочитающий новую музыку, я нахожу, что комитет по проведению Столетия поступил умно и довольно-таки смело, заказав музыку Вагнеру, а не какому-нибудь местному сочинителю религиозных гимнов. Эмма предпочитает Оффенбаха.

С первыми тактами вагнеровского марша под звуки французских рожков показалась президентская чета. Две крошечные фигурки и сопровождающие их лица заняли свои места в центральной ложе прямо под нами. Я несколько удивлен, что президент появился под звуки марша и потому не удостоился оваций, которыми встречали великих людей. Скоро я понял: тот, кто спланировал весь этот парад, отлично знал, что делает.

Когда оркестр замолк, президент и его сопровождающие уселись, поднялся епископ и начал говорить — длинно, как

и подобало епископу. Этот святой человек благословил мир, коммерцию и бога — именно в таком порядке. Когда он сел, хор громко исполнил оду, слова которой специально по этому поводу сочинил американский поэт Дж. Г. Уитьер; он благочестиво выразил надежду на то, что Америку ждет светлое будущее.

Затем произнес речь глава организационного комитета по празднованию Столетия; как мне показалось, он сложил с себя полномочия и передал бразды правления правитель* ству; они были приняты в пространной речи, которую произнес неизвестный мне генерал. Затем нам пришлось выслушать длиннющую поэму Сиднея Ланира под названием «Кантата». Читали ее ужасно, и, кроме меня, нйкто, наверное, не понял ни единого слова. Благодаря какой-то причуде акустики я слышал все. Разумеется, поэт превозносил Соединенные Штаты. Он тоже выражал надежду на лучшее будущее.

— По крайней мере в Америке есть поэты, — сказал я Эмме; она вздохнула.

Время близилось к полудню. Под жарким солнцем, от запаха чрезмерного количества знатных особ, плотно стиснутых на трибунах, от назойливой музыки, поэзии и красноречия мы все стали потихоньку сникать.

Затем тот же генерал (надо выяснить его фамилию, дело в том, что я куда-то задевал программу) начал говорить — тоже очень долго; он закончил, представив собравшимся президента.

Генерал Грант поднялся. С наших мест над президентской ложей мы отлично видели его спину. Он медленно шел к трибуне. Вот момент, подумал я, когда все прошлые проявления восторга померкнут.

Теперь Грант был отлично виден толпе, он сжимал в руке текст речи. Он остановился. Глаза его были устремлены прямо в толпу. Он ждал. Но ничего не последовало, толпа никак не реагировала. Тишина, мертвая тишина встретила героя Виксбурга и Шайло, спасителя Союза, дважды избранного президентом Соединенных Штатов.

Я увидел, как госпожа Грант повернулась к своему соседу; даже в профиль на почтительном расстоянии было заметно, что она растеряна.

Во время этой затянувшейся паузы президент просто стоял, сжимая в руке листки с речью. Наконец кто-то выкрикнул приветствие, затем послышалось еще одно; это ничуть не спасло положения, может быть, даже усугубило его: опять воцарилась тишина.

Наконец Грант начал читать речь своим звучным благородным голосом; речь была изящная и милостиво краткая. Он был очень скромен, что абсолютно нехарактерно для этой самовлюбленной страны. «Гордясь тем, что мы сделали, мы сожалеем, что не достигли большего». Думаю, что эти разумные слова огорчили аудиторию (она привыкла, что правители возносят ей хвалы); когда президент кончил говорить, тишина, которой его встретили, сменилась неодобрительными криками, свистом и гиканьем.

Эмма удивленно на меня посмотрела.

— Они им недовольны?

— Похоже на то.

— Но ведь он их герой!

— Здесь никто долго не остается героем. Будем надеяться, что следующим будет губернатор Тилден.

Переговариваясь с Эммой, я бросил взгляд на генерала Гранта, когда он повернулся к толпе спиной и собирался занять свое место. Знатные гости ему аплодировали. Император Бразилии, точно ковбой, размахивал своей шляпой. Суровое лицо Гранта, однако, не изменилось от аплодисментов друзей. Ему только что жестко продемонстрировали, что он потерял поддержку народа, который некогда его боготворил, и всякую надежду, если таковая еще оставалась, задержаться в Белом доме еще на один срок. Его время явно истекло.