1863

Опатошу Иосиф

— Слишком много штатских у нас в штабе, — сказал гарибальдиец.

— И слишком много женщин!

— Это уже не так страшно!

— Грешите, панове!

— Я бы всех дворян повесил.

— А я — священников! — отозвался итальянец.

— Если бы не священники, крестьяне не пошли бы воевать!

— А так они идут, эти мужланы?

— Без священников они бы вовсе не пошли!

— Они так и так не идут!

— Боргия прав, дворян и священников надо повесить!

— А вы уверены, что Гарибальди нам поможет? — перебили Краснопольского.

— Он приведет армию!

— А Кошус, говорят, ведет вторую!

— Вы

думаете, французы будут молчать?

— Дураки эти французы, пусть помалкивают!

— Мы быстро дойдем до Варшавы?

— О, братцы, там-то нас и ждут!

— А где твоя Ядвига, Янек?

— В Варшаве.

Глаза загорелись. Радость озарила озябшие лица. Кто-то принес флягу с водкой, глотнул из горлышка и пустил флягу по кругу.

Подошли несколько солдат с восковыми свечами в руках.

— Что за процессия?

— Кто-то умер?

— Это меняют вахту.

— Со свечами?

Солдаты свернули в поле, оставив после себя отсвет пламени, и исчезли в темноте. Над кострами звучали крики священника:

— Многая лета Лангевичу!

— Когда он перестанет орать?

— Как белая летучая мышь!

— Не богохульствуйте! — Пожилой солдат опустился на колени и принялся креститься.

— У нас не крестятся!

— Иди в церковь!

— Для этого мне надо было тащиться за пятьсот миль, из самой Венгрии?

— Не спорьте, братья! Давайте лучше споем что-нибудь! Где учитель из Млавы?

— Вот он!

Учитель, высокий и худой мужчина, наклонился вперед и начал глубоким голосом, неожиданным для столь изможденного тела:

Siedzi Krakus pod drzew cieniem, Kosa przy nim lezy, Z czola splywa pot strumieniem, A krew na odziezy [65] .

Солдаты придвинулись поближе к учителю и тихо подхватили:

Z czola splywa pot strumieniem, A krew na odziezy.

65

Житель Кракова сидит в тени деревьев, перед ним лежит коса. Со лба течет пот, кровь на одежде (песня о событиях ноябрьского восстания 1830–1831 гг.).

Крестьяне, словно тени, окружили певцов. Учитель, воодушевленный присутствием публики, вышел в центр круга. На его лицо упал красный отблеск, голос стал мягче и печальнее:

Z Moskalami jutro moze Bi'c sie bedziem, со daj Boze! Czy zwyciezym, czy zginiemy, Zawsze slawa nam! [66]

И над костром раздалось долгое эхо:

Czy zwyciezym, czy zginiemy, Zawsze slawa nam!

66

С русскими завтра, может, в

бой пойдем, дай Боже! Или победим, или умрем. Вечная слава нам! (польская студенческая песня).

Мордхе отступил назад и освободил место остальным. Вержбицкий последовал за ним. Они молча прошли мимо собравшихся вокруг костров людей, которые были похожи на торчащие корни деревьев.

Мимо проскакал на лошади Комаровский, но, увидев Мордхе, вспомнил о чем-то и повернул обратно:

— Тебе привет, Алтер, от пани Фелиции.

— Пан полковник получил от нее письмо?

— Она только что была в штабе. Приехала с поручением. Я отвез ее к границе. — Комаровский передал поводья Мордхе и, махнув рукой, попросил: — Отведи лошадь в конюшню.

От лошади шел пар. Мордхе снял с себя бурку, накрыл мокрую спину лошади и пошел, с трудом передвигая ноги. Он вспомнил о Вержбицком, огляделся. Вокруг никого не было. В темноте выл волк, долго и протяжно. Голова наполнилась звуками.

Жар опалил Мордхе. Он больше не был один и чувствовал присутствие кого-то близкого, словно не лошадь шла рядом, а близкий, очень близкий человек. Он спрятал лицо в лошадиную гриву.

Окрестная тишина вздрогнула: подал голос жеребец. Кобыла вытянула гибкую шею, почувствовала в его руке ночную тоску. Она заржала один раз, второй и зашлась в плаче. На ее губах появилась пена.

Мордхе обнял лошадь за шею, прижался щекой к гладкой белой шерсти и так и стоял в конюшне, вдыхая резкий лошадиный запах и испытывая жажду новых ощущений.

Вержбицкий уже спал. Мордхе с трудом на четвереньках забрался на лежанку, закрытую с трех сторон землей. Влажный теплый воздух дохнул ему в лицо. Он подоткнул под себя солому, залезавшую в уши и в нос и согревавшую продрогшее тело, и поплотнее закутался в бурку, как будто отгораживаясь от товарища и не желая никого впускать в свой мир.

Голоса рассыпались на звуки, раздавались с приглушенным свистом, рассказывали о Мерославском. Через четверть века диктатор лелеял свою мечту, пугая ей королей. И когда он со своей свитой перешел границу, желая воплотить мечту в жизнь, на него напал враг и всех уничтожил. Потерянный, забытый стоит Мерославский в чистом поле, обнимает свою лошадь и плачет.

Глава пятая

Мариан Лангевич

Лангевич слегка приоткрыл дверь своей комнаты и вышел поглядеть, все ли в штабе спят. Пробираться было неудобно: люди лежали на столе, на полу. Дежурный сидел у входа на мягком стуле. Он спал, запрокинув голову и раскрыв рот, фуражка, сползшая на сторону, поднималась в такт его дыханию.

Лангевич вернулся в комнату и запер дверь, довольный, что может заняться своими делами, не боясь чужих глаз. В свете таявшей свечи он уселся за стол, снял через голову сумку с кассой, которую всегда носил на груди, вынул маленький блокнот, куда записывал все расходы и доходы, и пересчитал каждую банкноту, каждую бумажку, поступившую за день. Кассу он никому не доверял, проверял ее каждый вечер, складывая банкноту к банкноте. Франки, кроны и польские злотые укладывались в пачки, и Лангевич, с очками на носу, с всклокоченной бородой и горящими глазами, словно алхимик, превращал их в оружие и амуницию. И каждый раз, когда речь заходила о деньгах, он докладывал, что в кассе столько-то и столько-то пушек.