№ 16

Боуэн Элизабет

– Мне надо на что-то жить. Мог ли я написать в газете: «Лучше бы она отсекла себе руку, но не бралась за перо»?!

– Разве мы не должны верить друг в друга?

– Подойдите сюда. Положите голову рядом. – Максимилиан отодвинулся к спинке дивана, и Джейн, присев на корточки, опустила голову на освободившееся место. Голос Максимилиана звучал все глуше, веки

сомкнулись. – Прелестная соседка, – бормотал он, – прелестный смятенный друг.

– Но Шекспир…

– Спите, Джейн, все пустое, спите.

Миссис Бьюдон проснулась и отправилась на кухню приготовить чай. Она поставила чайник на огонь, затем прошла в комнату, зажгла свет и увидела, что Джейн и Бьюдон спят, прижавшись друг к другу лбами: он лежал на диване, она, изогнувшись, стояла рядом на коленях. Они были похожи на самоубийц. В комнате пахло теплой шерстью. Миссис Бьюдон задернула шторы, наклонилась к Джейн и легонько тронула ее за плечо:

– Пора пить чай.

Джейн очнулась; миссис Бьюдон подала ей руку, помогая встать. Максимилиан тяжело дышал во сне.

– Мне пора уходить.

– Сначала выпьем горячего чая. У вас совсем скверный вид. Он будет спать, – сказала она, даже не взглянув на диван, – и вы сможете уйти, когда захотите.

Женщины тихо беседовали в гостиной за чаем, стараясь не разбудить Максимилиана. Ради собственного покоя им не хотелось его будить. Из того, как миссис Бьюдон говорила о муже, Джейн поняла, что он вызывает в ней угрюмую, безрадостную, не согретую любовью жалость верной жены. Весь ее понурый вид говорил, что она смирилась со своей участью – быть женой несостоявшегося человека. Должно быть, ее замужество было ошибкой молодости.

В голосе миссис Бьюдон звучала доброжелательность, от которой Джейн охватила щемящая тоска. Миссис Бьюдон сказала:

– А все-таки хорошо, что вы пришли сегодня. Надеюсь, вы не зря ехали в такую даль. Не обижайтесь на мужа, он просто нездоров, сами знаете, что такое инфлюэнца. Максимилиан всегда проявляет интерес к молодым писателям, хотя, мне кажется, он стремится лишить их веры в себя. Он любит им говорить:

«Бросьте писать».

– И они слушаются его советов?

– Они думают, что он шутит, – ответила миссис Бьюдон, ища глазами сахарницу. – Или завидует им. Но, право, он относится к ним с искренним интересом. И огорчается, когда они больше не приходят.

Джейн попыталась посочувствовать человеку, спящему в соседней комнате. Она еще ощущала его близость – а ведь он всего лишь держал ее за руки, но никто прежде к ней так не прикасался. Теперь, слушая спокойный голос миссис Бьюдон и начиная догадываться о правде, она возвращалась к действительности. Он и меня потерял, подумала она. Выздоровею, буду несчастна.

– Вам непременно надо идти? – спросила миссис Бьюдон. – Возможно, вы правы, глаза у вас совсем больные. Вызвать такси?

– Нет, благодарю. Мне это не по карману.

– Не забудьте стихи, – сказала миссис Бьюдон и пошла за папкой. – Я уверена, они превосходны.

Джейн услышала, как в другой комнате заворочался во сне Бьюдон и что-то вскрикнул – испуганное восклицание спящего. Она не пришла к нему на помощь, а поспешила за миссис Бьюдон в прихожую. Через открытую парадную дверь виднелись ступеньки, уводившие во тьму.

– Как-нибудь пройдите мимо нашего дома, – сказала миссис Бьюдон, – и посмотрите, здесь ли мы еще.

Гулко рассыпалось эхо по террасе, вздрогнувшей от дверного хлопка. Фонарь высветил унылый фасад. В тишине улицы далеко разносился громкий звук одиноких шагов; Джейн шла по совсем пустой улице; рояль молчал. Когда Джейн села в автобус, все уставились на нее… Дома, на столике в прихожей, она нашла телеграмму. Сунула стихи за секретер, взяла телеграмму и легла в холодную постель. Ночью она вставала, зажигала лампу, перечитывала – «никого не принимает». В темноте ей мерещился голос Бьюдона: «Спите…» Под ухом в подушке глухо отдавались шорохи и скрипы, шорохи и скрипы, те, что поселяются в домах, дни которых сочтены.